Эрик Джагер – Последняя дуэль. Правдивая история преступления, страсти и судебного поединка (страница 23)
Но у Карружа на это был неопровержимый ответ: его жена забеременела от него, когда он вернулся из-за границы; они не виделись шесть месяцев и жаждали возобновить супружеские отношения. Оруженосец не смог бы это опровергнуть, хотя и заявлял, что Карруж вел себя агрессивно с женой, и в таком несчастливом браке не могло родиться детей, о чем говорят пять или шесть бездетных лет. Ле Гри ни разу не упомянул про беременность Маргариты в своей защитной речи, возможно, потому, что он или его проницательный адвокат сочли эту стратегию слишком рискованной.
Что думал по этому поводу Жан де Карруж, или о чем могла знать и что чувствовала сама Маргарита — отдельная тема. Мог ли Карруж не принять в расчет распространенную тогда теорию, исключавшую зачатие при изнасиловании, и подозревать, что ребенок Маргариты не его? Переживала ли Маргарита, понимая, что возможно вынашивает ребенка своего насильника? Или же супруги успокоились, поверив популярной теории, и убедили себя том, что Ле Гри, который напал и изнасиловал Маргариту, не может вдобавок к этому гнусному преступлению повесить на них еще и своего незаконнорожденного отпрыска?
В июле-августе, по мере того как продвигалось расследование, произошло несколько любопытных событий. В конце июля курьер по имени Гийом Беренжер прибыл в Париж и доставил в парламент запечатанный конверт с двумя письмами, «касающимися госпожи Карруж и Жака Ле Гри». В Париж курьера отправил судебный исполнитель города Кана Гийом де Мовине. Он также просил курьера передать судьям «на словах еще некие секретные обстоятельства, о которых не следует упоминать письменно».
Курьерская квитанция о расходах на тонких полосках пергамента сохранилась, но сами письма исчезли. Не суждено нам узнать и о тех секретных обстоятельствах, о которых курьера просили рассказать устно. Но Гийом де Мовине, приказавший срочно отправить эти письма в Париж, был тем самым судебным исполнителем, к которому в день предполагаемого преступления госпожа Николь да Карруж приезжала в Сент-Пьер-сюр-Див. Ранее граф Пьер Алансонский написал в Париж, чтобы не дать хода апелляции Карружа. Вероятно, эти новые письма были еще одной попыткой помешать ходу дела и заставить суд усомниться в показаниях Маргариты.
Примерно в это же время в парижский парламент вызвали Адама Лувеля, предполагаемого сообщника Ле Гри. Несколькими месяцами ранее Лувеля арестовали и допросили по приказу графа Алансонского, но тогда суд графа оправдал Ле Гри, а вместе с ним и его соучастника. Теперь суд снова хотел видеть Лувеля. В письме от 20 июля судьи требуют гарантировать его приезд в Париж.
Через два дня, 22 июля, в воскресенье, Лувель предстал перед королем Карлом в Венсенском замке. В формулировке обвинения от 9 июля Лувель уже был упомянут Карружем в качестве сообщника Ле Гри. Вероятно, Лувель сильно нервничал, так как не знал, как обернется дело теперь. Когда он прибыл в огромный замок под Парижем, вошел в главную башню, его проводили наверх к королю в зал совещаний. Там Лувель столкнулся с оруженосцем по имени Томан дю Буа, кузеном Маргариты. В присутствии короля, его дядей и придворных разгневанный Томан обвинил Лувеля в нападении на госпожу Карруж, а потом бросил на пол перчатку и вызвал его на дуэль. Томан также заметил, что, если Лувель будет отрицать обвинения и при этом откажется сражаться с ним, это следует рассматривать как признание вины. В этом случае его надо взять под стражу и ждать пока он во всем сознается. Этот второй вызов на дуэль случился меньше, чем через две недели после первого. Внезапно, появилась перспектива проведения не одного, а двух поединков.
Лувель попросил короля об отсрочке, известной как
Но ближе к концу августа в реестре появились записи о новых арестах и допросах по делу Карружа — Ле Гри. 20 августа, сын Адама Лувеля, Гийом Лувель, а вместе с ним некие Эстьен Госелан и Томас де Беллефонс были задержаны для выяснения «некоторых обстоятельств в деле о возможном судебном поединке между сиром Жаном де Карружем, шевалье, и Томаном дю Буа, истцами, с одной стороны и Жаком Ле Гри и Адамом Лувелем, ответчиками, с другой». Эта запись дает основания считать, что два поединка было решено объединить.
Примерно тогда же парижский парламент приказал «допросить под пытками» Адама Лувеля, который к этому времени уже был арестован и сидел в замке Консьержери, мрачной тюрьме, примыкавшей к Дворцу правосудия. К пыткам часто прибегали, чтобы выбить сведения из свидетелей и получить признание ответчика. Судебные поединки постепенно уходили в прошлое, и на первый план все больше выходило признание в качестве доказательства совершения преступления. Поэтому роль судебных пыток во Франции только росла. Одной из самых распространенных пыток было подвешивание. Руки обвиняемого связывались за спиной, веревка перекидывалась через кольцо в потолке, человека поднимали в воздух, а затем неожиданно веревку отпускали. Также применяли пытку на дыбе, приспособлении для растягивания тела жертвы, «подносили огонь к ступням», надолго лишали сна, погружали в холодную воду или насильно лили воду в горло, пока человек не начинал задыхаться.
Адвокат оруженосца Жан Ле Кок пишет в дневнике, что в деле о предполагаемом преступлении парламент приказал подвергнуть пытке Адама Лувеля и служанку, «о которой было известно, что она оставалась в резиденции Карружей в тот день». Судебные пытки были таким обыденным явлением, что адвокат даже не конкретизирует как именно пытали двух свидетелей, но ни Адам Лувель, ни безымянная служанка ни в чем ни признались[18].
Помимо Адама Лувеля, еще один друг Жака Ле Гри оказался не в ладах с законом тем летом. Жан Белото, недавно овдовевший оруженосец, которого Ле Гри упоминает в своем алиби, был арестован судебным исполнителем епископа Парижа по подозрению в «раптусе», что означало либо изнасилование, либо похищение.
Любопытно, что Белото обвинили в то же самое время, когда Ле Гри вызвали в парижский парламент, чтобы точно установить его вину в деле об изнасиловании Маргариты де Карруж. Возможно, обвинения против Белото были безосновательными. Но, похоже, что Жак Ле Гри подобрал себе для развлечений довольно скверную компанию.
Весь июль юный король внимательно следил за расследованием по делу Курружа — Ле Гри. Но в августе его внимание переключилось с внутренних дел, включая перспективу захватывающего смертельного поединка, на более масштабный конфликт, который забрезжил на международном горизонте. В разгар лета, когда погода благоприятствовала войне, боевые действия между Францией и Англией снова стали неизбежны.
Годом ранее король отправил в Шотландию адмирала де Вьена с армией французских рыцарей и оруженосцев, включая Карружа. Французы грабили и сжигали поселения прибрежных графств, вынуждая армию короля Ричарда II выдвинуться на север, подальше от Лондона. Второе и более масштабное нашествие французов с юга так и не состоялось, от изначального плана атаковать англичан на двух фронтах пришлось отказаться. Теперь Филипп Смелый, герцог Бургундский, предложил королю Карлу обессмертить свое имя и нанести смертельный удар по Англии предприняв более масштабную и разрушительную кампанию чем, когда-либо ранее.
Юный и впечатлительный король сразу же одобрил план и собирался отправиться из Парижа в фламандский порт Слёйс, чтобы возглавить французское нашествие и армаду из более чем тысячи кораблей. Перед отъездом из Парижа Карл посетил торжественную мессу в соборе Нотр-Дам, заявив, что не вернется в город, пока его нога завоевателя не ступит на английскую землю.
После отъезда короля парижский парламент продолжал работать. Настал сентябрь, и пошел третий месяц расследования. Карруж и Ле Гри не имели права покидать Париж, они могли свободно передвигаться по городу, но были обязаны явиться во Дворец правосудия по первому требованию в любое время.
Маргарита, теперь уже на восьмом месяце беременности, не могла не только покинуть город, но и дом, в котором она остановилась вместе с мужем. Но тяжелее заточения в четырех стенах для нее было ожидание окончания беременности и решения суда, да еще в непривычной обстановке, и наверняка, стало для нее мучительной пыткой.
По мере того, как шло расследование, и все ждали решения суда, Жан Ле Кок, адвокат Жака Ле Гри, делал свои собственные заключения в этом противоречивом деле. У себя в дневнике он приводит доводы, как в пользу своего клиента, так и против него, а также делится еще некоторыми соображениями по поводу этого дела, ставшего для него одним из самых трудных.
Среди доводов против своего клиента Ле Кок упоминает тот факт, что «жена Карружа ни разу не смягчилась, утверждая, что преступление произошло». Твердость ее показаний на фоне всевозможных протестов, алиби, встречных обвинений любого рода, поразила адвоката не меньше остальных.
Ле Кок, который очень внимательно наблюдал за людьми, пишет, как Ле Гри однажды забеспокоился: «увидев, что я о чем-то задумался, он спросил есть ли у меня сомнения на его счет».