Эрик Джагер – Последняя дуэль. Правдивая история преступления, страсти и судебного поединка (страница 22)
Подробно описав, где он был и что делал с понедельника 15 января по субботу 20 января, Ле Гри заключает, что «никак не мог совершить подобное преступление», особенно если учесть, что расстояние от Аржантана до Капомениля составляет «девять лиг по плохой и трудной дороге и зимой занимает как минимум целый день пути». Девять лиг (39–43 км) это в четыре раза больше, чем две лиги (9–9,5 км), которые в день предполагаемого преступления проехала Николь де Карруж в тех же погодных и дорожных условиях.
Зимой путешествие из Аржантана в Капомениль и обратно, около 80 километров или больше, заняло бы у оруженосца много часов, если не «целый день», как утверждал он сам, даже если бы у него была сильная и быстрая лошадь. При хороших дорогах курьер, меняя лошадей, мог за день преодолеть расстояние в 130 километров, а то и в 145 километров.
Жак Ле Гри был богат, и в его распоряжении были лучшие лошади. Если оруженосец отправил Адама Лувеля следить за Маргаритой в Капомениль, как утверждал Жан де Карруж, он мог легко организовать себе и смену лошадей. Но даже если так, трудно поверить, что Ле Гри съездил из Аржантана в Капомениль и вернулся обратно за пять или шесть часов, в течение которых Николь де Карруж совершила путешествие из Капомениля в Сент-Пьер-сюр-Див и обратно, проехав всего 17–19 километров.
Но Ле Гри мог лгать, когда говорил о своем местонахождении в ночь со среды, 17 января, утверждая, что спал «в своем жилище» в Аржантане. Возможно, он уже караулил свою жертву в Капомениле в доме Адама Лувеля и ждал, когда забрезжит рассвет. Если так, то после нападения на Маргариту 18 января, Ле Гри оставалось преодолеть только 40 километров обратно до Аржантана. Это почти в два раза больше того пути, который проехала престарелая Николь де Карруж в то утро, но вполне посильная задача для опытного наездника на сильной лошади даже зимой.
Рассказав суду о том, какой ужасный человек Карруж, и какие низкие мотивы им движут, Ле Гри предоставляет убедительное алиби и подытоживает, что не мог совершить преступление, в котором его обвиняют. Его показания даже ставят под сомнение само преступление. А ведь именно неоспоримость преступления — одно из четырех обязательных условий для назначения поединка. Во-первых, говорит Ле Гри, в основе обвинений лежат зависть рыцаря и показания его жены, данные под давлением.
Во-вторых, невозможно поверить, что он сам «в возрасте под пятьдесят, на пороге старости» за несколько часов утром 18 января проскакал галопом без остановки девять лиг в Капомениль, напал на Маргариту, встретил такое активное сопротивление, что ему потребовался помощник, а потом проскакал галопом те же девять лиг назад «по плохим дорогам и в зимнюю стужу». В-третьих, если нападение действительно произошло, то «благородная, честная, сильная и благочестивая Маргарита точно бы оставила шрамы или порезы на лице нападавшего или других частях его тела, «либо царапаясь, либо отбиваясь как-то иначе». Но на теле оруженосца не обнаружили никаких шрамов, царапин и синяков, как и «не было найдено явных порезов или синяков на теле самой Маргариты». В-четвертых, якобы стоящий уединенно замок в Капомениле на самом деле почти примыкает к дюжине домов, чьи обитатели наверняка бы услышали крики Маргариты о помощи. Но никто ничего не слышал и не знал о предполагаемом нападении.
Довольно сильно дискредитируют обвинение и показания Николь де Карруж, на которые ссылается Ле Гри. По словам оруженосца, госпожа Николь внимательно ознакомилась с обвинениями сына, «старательно изучив» дело, и пришла к выводу, что «упомянутого преступления в действительности не было». Ранее Ле Гри заявил, что, вернувшись домой 18 января, Николь застала Маргариту «счастливой и веселой». Если это правда, то утверждение, что даже мать Карружа и свекровь жертвы не верила в выдвинутые обвинения. Далее Ле Гри заявил, что госпожу Николь — та уже умерла к тому времени как парламент начал расследование — свели в могилу упрямые попытки ее сына добиться рассмотрения дела.
Учитывая все вышеизложенное, Ле Гри считает, что суду следует снять с него все обвинения, полностью его оправдать, а требование Карружа о проведении судебного поединка отклонить.
Оруженосец выдвигает и встречное обвинение. Он говорит, что Карруж своими ложными заявлениями и обвинениями, «оскорбительными словами» опорочил его честное имя и репутацию и просит суд обязать рыцаря возместить ему ущерб. В качестве компенсации Ле Гри требует огромную сумму — 40 000 золотых франков.
Для стесненного в средствах Карружа выплата такой огромной суммы означала бы многократное разорение, поэтому ставки в игре стали еще выше. Если парламент не вынес бы решение в пользу Карружа и не разрешил судебный поединок, оруженосец мог свободно подать иск против рыцаря.
После того как Ле Гри изложил все факты в свою защиту, Карруж получил шанс ответить на возражения по его иску. Нанося мощный контрудар, рыцарь оспаривает утверждение оруженосца о том, что ненависть и зависть к своему сопернику при дворе графа подтолкнули его отомстить и сфабриковать обвинение в изнасиловании. По его словам, версия Ле Гри — «зыбкая неубедительная выдумка, где совсем нет правды и даже подобия правды», не имеющая отношения к делу, в котором идет речь о страшном преступлении, «таком чудовищном, тяжком и опасном», что он выдвинул обвинения против Ле Гри, рискуя «душой, телом, состоянием и честью».
Далее рыцарь оспаривает заявление о том, что он якобы жестоко обращается с женой, и старается развеять образ ревнивого, жестокого и даже неуравновешенного человека, который пытался заставить как первую, так и вторую свою жену дать ложные показания против Ле Гри. Он резко отрицает подобные обвинения и настаивает на том, что никогда не обращался с Маргаритой плохо и всегда жил с ней «достойно, мирно, целомудренно» и между ними нет никакой «ревности или враждебности».
Рыцарь также оспаривает заявление оруженосца о том, что выдвинутые им обвинения якобы неточны и неполны. Он говорит, что предоставил обвинения в соответствии с законом, описал преступление как полагается и не забыл уточнить дату.
По его словам, преступление произошло «точно так как следует из показаний и утверждений Маргариты, ее показания правдивы и обоснованы»[17].
Карруж настаивает на том, что его жена говорит правду, и сам факт преступления очевиден. Ведь рассказав о преступлении публично, Маргарита, которую сам Ле Гри назвал «благонравной и честной» обрекла себя на «вечное осуждение» общества. И потом как она могла оставаться в своих показаниях «такой последовательной и твердой, ничего в них не меняя, если бы указанное преступление не произошло на самом деле?»
Наконец, Карруж обращает внимание на сомнения Ле Гри в том, что можно было так быстро проскакать на лошади из Аржантана в Капомениль по плохим зимним дорогам и совершить преступление. Рыцарь замечает, что Ле Гри «богатый человек, в распоряжении которого всегда достаточно хороших лошадей», и потому он вполне мог проделать путь из Аржантана в Капомениль и обратно «за короткое время».
Еще одна проблема, о которой видимо не упомянули в суде ни Карруж, ни Ле Гри, но которая потенциально могла влиять на ход дела и по мере того, как шло расследование, становилась все более очевидной: беременность Маргариты.
Мы не можем точно знать, от кого она забеременела — от Карружа, Ле Гри или кого-то еще. Но поскольку в первые пять-шесть лет брака Маргарита была бездетной, а потом забеременела примерно в январе 1386 года и родила осенью того же года, весьма возможно, что ребенок был от Жака Ле Гри.
Но судьи парижского парламента вероятно считали, что Маргарита не могла забеременеть в результате изнасилования. Согласно широко распространенной в те годы медицинской теории, основанной на учениях древнеримского врача Галена (примерно 200-й год н. э.), женское «семя», необходимое для зачатия также, как и мужское семя, высвобождалось только если у женщины был оргазм. А значит, «женщина не могла забеременеть, если участвовала в совокуплении против своей воли». Это убеждение было очень крепким в Средние века, и даже «закон признавал, что изнасилование не может привести к беременности».
Это убеждение полностью противоречит современному знанию, но в Средние века оно поддерживалось во многом благодаря желанию знатных семей защитить свою родословную, не допустить появления нежелательного родства.
Наследование зависело от отцовства, а отцовство — от честного слова женщины или доверия между мужем и женой. Супружеская измена представляла достаточный риск для родословной знатного семейства, поэтому идея о том, что секс без согласия, или изнасилование, может привести к появлению незаконнорожденных детей и еще больше испортит родословную, казалась слишком ужасной и недопустимой. Считалось немыслимым, что мужчина мог изнасиловать чужую жену, и самим преступлением еще и повесить на жертву и ее мужа нежеланного и незаконнорожденного ребенка.
Учитывая верования того времени, суд счел бы более вероятным, что Маргариту не изнасиловали, а у нее была связь по взаимному согласию с третьим мужчиной, от которого она и забеременела, изменив мужу. Ле Гри даже мог использовать беременность Маргариты, доказывая собственную невиновность — мол, она обвинила его в изнасиловании, чтобы скрыть преступную связь с другим мужчиной.