Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 82)

Я вскоре встаю из-за стола и прощаюсь.

— Прощайте, фройляйн Терховен, — говорю я. — Я слышал, вы на этой неделе уезжаете.

Она кивает.

— А вечером вы сегодня не придете? — спрашивает меня Вернике.

— Приду. На молебен.

— Ну так заходите ко мне потом выпить по стаканчику. Наши дамы, надеюсь, тоже окажут мне честь?

— С удовольствием, — отвечает мать Изабеллы. — Мы все равно идем на молебен.

Вечер оказался еще хуже, чем день. Мягкий свет его обманчив. Я видел Изабеллу в часовне. Над ее головой плыло сияние свечей. Она почти не шевелилась. Лица больных, похожие на светлые плоские луны, как по команде, повернулись на звуки органа. Изабелла молилась. Она была здорова.

После молебна мне не становится лучше. Мне удается перехватить Женевьеву у выхода и пройти с ней вдвоем несколько десятков метров. Мы идем по аллее. Я не знаю, что говорить. Женевьева зябко кутается в свой плащ.

— Как уже холодно по вечерам.

— Да. Вы на этой неделе уезжаете?

— Хотелось бы. Я так давно не была дома.

— И вы рады отъезду?

— Конечно.

Больше говорить нечего. Но я ничего не могу с собой поделать: те же шаги, то же лицо в темноте, то же мягкое предчувствие...

— Изабелла! — говорю я уже у самого выхода из аллеи.

— Простите?.. — произносит она удивленно.

— Ах не обращайте внимания! Это просто имя.

Она замедляет шаги.

— Вы, вероятно, меня с кем-то путаете, — говорит она. — Меня зовут Женевьева.

— Да, конечно. Изабелла — это имя одной женщины. Мы не раз говорили с вами о ней.

— Да? Возможно. О чем только не приходится говорить, — произносит она извиняющимся тоном. — Немудрено, что многое забывается.

— Еще бы.

— Вы знали эту женщину?

— Да. Во всяком случае, мне так казалось.

Она тихо смеется.

— Как романтично. Простите, что я не сразу вспомнила. Как же я могла забыть!

Я неотрывно смотрю на нее. Она ничего не помнит, я это вижу. Она лжет из вежливости.

— За последние недели столько всего произошло, — говорит она легко и с едва заметной ноткой высокомерия. — Поэтому неудивительно, что в голове все путается. — И, чтобы загладить невежливость, спрашивает: — И чем же все это кончилось?

— Что?

— То, что вы мне рассказывали об этой Изабелле?

— Ах это! Ничем. Она умерла.

Она испуганно замирает на месте.

— Умерла? Ах как это печально! Простите меня, я не знала...

— Ничего. Да и знакомство это было мимолетным.

— И что же, умерла внезапно?

— Да. Но так, что даже не заметила этого. Это ведь тоже много значит.

— Конечно. — Она протягивает мне руку. — Мне и в самом деле очень жаль.

Рука у нее твердая, узкая и прохладная. Она уже не дрожит. Это рука молодой дамы, которая допустила легкую бестактность и тут же загладила ее.

— Красивое имя — Изабелла, — говорит она. — Я раньше ненавидела свое имя.

— А теперь?

— Теперь уже нет, — отвечает Женевьева приветливо.

Она и потом сохраняет эту ровную приветливость. Эту фатальную вежливость, адресованную жителям маленького городка, с которыми судьба свела ее на короткое время и которых она потом быстро забудет. Я вдруг остро чувствую, что на мне неказистый, мешковатый костюм, точнее, старый солдатский мундир, перешитый портным Зульцбликом. Женевьева же, напротив, одета очень элегантно. Как и раньше; только раньше мне это не так бросалось в глаза. Они с матерью решили сначала поехать на несколько недель в Берлин. Мать — сама непосредственность и сердечность.

— Театры! Концерты! В больших городах как-то сразу оживаешь! А магазины! А новые моды! — Она ласково треплет дочь по руке. — Побалуем себя как следует, верно?

Женевьева кивает. Вернике счастлив и горд. Они ее угробили. Но что именно они убили в ней? Что-то, что, может быть, есть в каждом из нас? Только глубоко запрятано, засыпано. Что же это такое? Наверное, это есть и во мне? И тоже убито? Или никогда и не было свободным? Что это? То, что было до меня и будет после меня? Что-то, что важнее меня? Или все это лишь жалкая иллюзия некоего сумбурного глубокомыслия, смещение чувств, обман, вздор, выдающий себя за глубокий смысл, как утверждает Вернике? Но почему же я так любил это? Почему оно набросилось на меня, как леопард на быка? Почему я не могу забыть это? Я словно сидел в наглухо закрытом пространстве и передо мной вдруг, несмотря на Вернике, распахнулась дверь, и я увидел дождь, молнии и звезды...

Я встаю.

— Что с вами? — спрашивает Вернике. — Вы какой-то дерганный! Как... — Он делает паузу и прибавляет: — Как курс доллара.

— Ах доллар! — произносит мать Женевьевы и вздыхает. — Это просто несчастье! К счастью, дядюшка Гастон...

Я уже не слышу, что сделал дядюшка Гастон. Я вдруг стою на крыльце и помню только, что сказал Изабелле: «Спасибо вам за все!», а она удивленно спросила: «За что?»

Я медленно иду к воротам. «Спокойной ночи, милая, родная, дикая душа! — думаю я. — Прощай, Изабелла! Ты никуда не исчезла, я вдруг понял это. Ты никуда не канула и не умерла! Ты просто отдалилась от меня, улетела! Нет, хуже — ты вдруг стала невидимой, как древние боги; длина волны изменилась, и ты, еще будучи рядом, близко, стала недоступной. И ты всегда будешь где-то рядом, ты никогда не исчезнешь — всё и всегда рядом, близко, ничто не исчезает и не умирает, а лишь отделяется, словно завесой, игрой света и тени, он всегда рядом — лик, бывший до рождения и вечно пребывающий после смерти, он временами просвечивает сквозь то, что мы называем жизнью и ослепляет нас на секунду, и мы каждый раз после этого становимся чуточку другими!»

Я вдруг замечаю, что иду все быстрее и быстрее и в конце концов бегу. Я уже весь мокрый, рубашка прилипла к спине. Я подбегаю к воротам и иду назад; меня переполняет мощное чувство освобождения, все оси мироздания прошли вдруг сквозь мое сердце; рождение и смерть — лишь слова, дикие гуси летят надо мной со дня сотворения мира, нет больше ни вопросов, ни ответов! Прощай, Изабелла! Приветствую тебя, Изабелла! Прощай, жизнь! Приветствую тебя, жизнь!»

Я не сразу замечаю, что идет дождь. Подняв лицо навстречу каплям, я пью небесную влагу. Потом иду к воротам. Там темнеет чей-то высокий силуэт, благоухающий вином и ладаном.

Мы вместе проходим через ворота. Сторож запирает за нами замок.

— Ну что? — спрашивает Бодендик. — Где вы пропадали? Искали Бога?

— Нет. Я Его нашел.

Он сердито хлопает глазами из-под своей обмякшей шляпы.

— Где? В природе?

— Даже не знаю, где. А что, Его можно найти только в определенных местах?

— В алтаре, — бурчит Бодендик и показывает направо. — Мне сюда. А вы какой дорогой пойдете?

— И той, и этой... Всеми одновременно, господин викарий.

— Вы же не так уж много и выпили! — с сердитым удивлением рычит он мне вслед.

Я вхожу в наш двор. Из-за двери на меня вдруг кто-то прыгает и хватает за шиворот.

— Наконец-то я до тебя добрался, паскуда!

Я отбрасываю его от себя в полной уверенности, что это чей-то розыгрыш. Но он через секунду бьет меня головой в солнечное сплетение. Я падаю на обелиск, успев пнуть нападающего ногой в живот. Удар получается не сильный, поскольку я наношу его в падении. Тот снова бросается на меня, и я наконец узнаю мясника Ватцека.

— Вы что, очумели? — спрашиваю я. — Вы меня не узнаете?