Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 64)

— И вы, олух царя небесного, хотите отсюда уехать?..

— Да, — отвечаю я, глядя, как этот вюртембергский «индеец» крадется к окну с рюмкой в одной и бутылкой водки в другой руке.

Лиза причесывается.

— Когда-то я хотел стать скульптором, — говорит он, не сводя с нее глаз. — Вот сейчас бы это было очень кстати! Проклятье! Сколько всего упущено в жизни!

— И в качестве скульптора вы собирались работать с гранитом?

— Какое это имеет значение?

— При работе с гранитом модели успевают состариться раньше, чем скульптор закончит свое произведение, — поясняю я. — Это очень твердый материал. Вам с вашим темпераментом можно было бы работать разве что с глиной. Иначе после вас остались бы одни незавершенные работы.

Ризенфельд стонет. Лиза сняла юбку, но сразу же выключила свет, чтобы перейти в другую комнату. Шеф Оденвальдской гранитной фабрики еще несколько минут торчит у окна, потом оборачивается.

— Вам хорошо! — ворчит он. — Бес в ребро — это не про вас! У вас там, наверное, не бес, а цыпленок.

— Спасибо, — говорю я. — У вас тоже — не бес, а кобель. Еще будут какие-нибудь пожелания?

— Письмо. Вы не согласитесь передать от меня письмо?

— Кому?

— Фрау Ватцек! Кому же еще?

Я молчу.

— А я подумаю насчет подходящей работы для вас.

Я молча смотрю на несостоявшегося скульптора, взмокшего от остроты впечатлений. Я сохраню «верность нибелунгов» в отношении Георга даже ценой своего будущего.

— Я бы и так это сделал, — лицемерно заявляет Ризенфельд.

— Знаю, — отвечаю я. — Но зачем писать? Письма в этом деле никогда не помогают. К тому же, вы сегодня уезжаете. Отложите это до следующего приезда.

Ризенфельд допивает свою водку.

— Может, это покажется вам странным, но такие дела лучше не откладывать в долгий ящик.

В этот момент Лиза выходит из подъезда. На ней черный, плотно облегающий костюм и туфли на самых высоких каблуках, какие мне только приходилось видеть. Ризенфельд замечает ее одновременно со мной. Схватив со стола шляпу, он выбегает из конторы со словами:

— Вот он — подходящий момент!

Я вижу, как он несется по улице, догоняет Лизу и почтительно идет рядом. Та дважды оглядывается. Потом они оба скрываются за углом. Я гадаю, чем все это может кончиться. Впрочем, Георг Кролль скоро расскажет мне финал. Возможно, этому счастливчику и в самом деле удастся вытрясти из Ризенфельда еще один крест из шведского гранита.

По двору идет гробовщик Вильке.

— Как насчет маленького заседания сегодня вечером? — кричит он мне в окно.

Я киваю. Я ожидал, что он выступит с подобным предложением.

— Бах тоже будет?

— Конечно. Я как раз иду за сигаретами для него.

Мы сидим в мастерской Вильке посреди стружек, гробов, горшков с геранью и банок с клеем. Пахнет смолой и свежеоструганными еловыми досками. Вильке строгает крышку гроба для близнецов. Он решил бесплатно украсить ее резной цветочной гирляндой и даже позолотить ее искусственным сусальным золотом. Когда Вильке получает интересный заказ, заработок его мало волнует. А это для него интересный заказ.

Курт Бах сидит на черном лакированном гробу с искусственными бронзовыми накладками; я оседлал настоящий шедевр — гроб из натурального мореного матового дуба. Перед нами пиво, хлеб, колбаса и сыр, и мы намерены вместе с Вильке пережить пресловутый «час призраков». Дело в том, что он, как и все гробовщики, обычно в это время — с двенадцати до часа ночи — впадает в болезненное состояние меланхолии и страха. Это его ахиллесова пята. В это трудно поверить, но он боится призраков, и общества канарейки, живущей в клетке над его верстаком, ему явно недостаточно. Он падает духом, говорит о бессмысленности бытия и ищет спасения в водке. Мы уже не раз находили его утром в стельку пьяным, храпящим на ложе из стружек в огромном гробу, с которым связана одна трагикомическая коммерческая неудача, постигшая его четыре года назад. Гроб был заказан для артиста-великана из цирка «Блейхфельд», приказавшего долго жить во время гастролей в Верденбрюке после обильной трапезы из лимбургского сыра, крутых яиц, копченой колбасы, черного хлеба и водки. Вернее, так превратно был истолкован его богатырский сон. Ибо когда Вильке ночью — назло всем призракам — в поте лица трудился над гробом для почившего великана, тот вдруг с тяжелым вздохом поднялся со смертного одра и, вместо того чтобы немедленно известить Вильке о своем воскресении, как подобает джентльмену, высосал недопитые гробовщиком полбутылки водки и вновь улегся спать. На следующее утро он заявил, что денег у него нет и что никакого гроба он не заказывал, против чего было трудно что-либо возразить. Цирк уехал дальше, и поскольку все открещивались от гроба и найти заказчика так и не удалось, Вильке остался на бобах и с тех пор его взгляд на мир заметно помрачнел. Особенно он ополчился на молодого врача Вюльмана, который, по его мнению, и был виноват в случившемся. Вюльман два года прослужил военным фельдшером и проникся духом авантюризма. Он перевидал в своем лазарете столько полумертвых и на три четверти мертвых солдат, до причин смерти или неправильно сросшихся костей которых никому никогда не было дела, что накопил к концу службы богатый и разнообразнейший опыт. Поэтому он тогда ночью прокрался к великану-циркачу и сделал ему какой-то укол — во время войны в лазарете он не раз видел, как мертвые вдруг оживали, — и тот, не долго думая, решил вернуться к жизни. Вильке с тех пор невольно испытывал к Вюльману антипатию, которую тот не смог преодолеть даже, посылая гробовщику — во искупление своего греха — родственников умерших пациентов. Для Вильке гроб циркача был постоянным предостережением, безмолвным призывом не быть таким легковерным; в этом, я думаю, и заключалась причина того, что он отправился с матерью близнецов в их квартиру — чтобы лично убедиться, что покойники не скачут, как ни в чем не бывало, на своих деревянных лошадках. Для профессионального самосознания Вильке это был бы слишком сильный удар, если бы он к своему непродаваемому великанскому гробу приобрел в вечное пользование еще и квадратный гроб для близнецов и стал таким образом чем-то вроде Барнума[33] в цеху гробовщиков. Больше всего в этой истории с Вюльманом его огорчало то, что ему не представилась возможность обстоятельно побеседовать с великаном. Он простил бы ему все за одно лишь интервью о его краткой загробной жизни. В конце концов, тот несколько часов провел на том свете, и Вильке, как ученый-любитель, одержимый страхом призраков, много дал бы за любые сведения о жизни в Елисейских полях.

Курт Бах ничего этого не признает. Этот сын природы — как-никак член Берлинской внеконфессиональной общины, лозунг которой: «Нет ни загробного мира, ни воскресения, ищи всё на земле — и рай, и наслаждение!» Странно, что он, тем не менее, стал скульптором, чье творчество тесно связано как раз с загробным миром, с ангелами, умирающими львами и орлами. Правда, это не входило в его первоначальные планы. Когда он был моложе, он считал себя чем-то вроде племянника Микельанджело.

Канарейка поет. Ей не дает уснуть свет. Рубанок Вильке издает шипящие звуки. Перед открытым окном ночь стоит.

— Как самочувствие? — спрашиваю я Вильке. — Загробный мир еще не стучится в дверь?

— Да так себе. Еще же только половина двенадцатого. В это время я чувствую себя так, как будто иду гулять с окладистой бородой в дамском платье с декольте.

— Станови́тесь монистом, — предлагает Курт Бах. — Когда человек ни во что не верит, он никогда не чувствует себя несчастным. Или смешным.

— Или счастливым, — отвечает Вильке.

— Может быть. Но у него уж точно не бывает ощущения, что он идет гулять с окладистой бородой в дамском платье с декольте. Так я чувствую себя только, когда смотрю из окна на ночное небо, усыпанное звездами, до которых миллионы световых лет, и мне полагается верить, что где-то там наверху сидит этакий сверхчеловек, которому будто бы есть дело до того, что станет с Куртом Бахом.

Сын природы неторопливо отрезает себе кусок колбасы и так же неторопливо поглощает его. Вильке начинает нервничать. Близится полночь, а в это время подобные разговоры ему противопоказаны.

— Холодно, правда? Уже осень... — пытается он сменить тему и подходит к окну, чтобы закрыть его.

— Можете не закрывать окно, — говорю я ему. — Это бесполезно: призраки спокойно проходят сквозь стекло. Посмотрите лучше на акацию в саду! Вылитая Лиза Ватцек — если бы та была акацией. Послушайте, как шумит ветер в ее листве! Словно вальс в шелковых нижних юбках молодой женщины. Но когда-нибудь ее спилят, и вы будете делать из нее гробы...

— Из акации гробы не делают. Гробы делают из дуба, ели, красного дерева...

— Хорошо, хорошо, Вильке! У нас там еще осталась водка?

Курт Бах протягивает мне бутылку. Вильке вдруг вздрагивает, чуть не срезав себе рубанком палец.

— Что это было? — спрашивает он испуганно.

Залетевший в окно жук ударился о лампу.

— Спокойно, Альфред, спокойно! — говорю я. — Это не весточка с того света. Это всего лишь маленькая бесхитростная драма животного мира. Навозный жук, который стремится к солнцу — воплощенному для него в стоваттовой лампочке, на задворках похоронной конторы на Хакенштрассе.

Мы договорились с Вильке, что до конца «часа призраков» будем с ним на «ты». Так он чувствует себя более защищенным. С часа ночи мы снова переходим на «вы».