Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 55)

— Идемте наверх. В моей берлоге, правда, пока еще царит утренний хаос, но кофе я вам там сварить могу. Если захотите, можете поиграть на пианино, пока закипит вода.

— Нет. Я лучше посижу здесь. Мне нравится это сочетание позднего лета, утренней свежести и близости надгробий. Оно пробуждает аппетит и жажду жизни. Кроме того, мне импонирует вот эта бутылка водки.

— У меня наверху есть водка получше.

— Меня вполне устраивает и эта.

— Ну хорошо, господин Ризенфельд! Как хотите!

— Чего вы кричите? — удивляется Ризенфельд. — Я еще пока не успел оглохнуть.

— Просто я рад вас видеть, господин Ризенфельд! — отвечаю я еще громче и неестественно весело смеюсь.

Я не могу ему объяснить, что своим криком надеюсь разбудить Георга и оповестить его о неожиданном госте. Насколько мне известно, мясник Ватцек вчера вечером уехал на какой-то съезд национал-социалистов и Лиза воспользовалась случаем хоть раз провести в объятиях любовника всю ночь. Ризенфельд, сам того не подозревая, сидит рядом с дверью в спальню, как тюремный надзиратель. У Лизы теперь только один выход из этого помещения — через окно.

— Хорошо, принесу вам кофе сюда, — говорю я и, поднявшись по лестнице наверх, беру «Критику чистого разума», обвязываю ее ниткой, спускаю через окно вниз и раскачиваю на уровне окна Георга. Тем временем я пишу на листе бумаги: «В конторе — Ризенфельд!», проделываю в листе дырку и, нанизав записку на ту уже нитку, спускаю вниз, прямо на Канта. Кант несколько раз стукается об стекло; в окне появляется голый череп Георга. Он подает мне какие-то знаки. Мы разыгрываем короткую пантомиму. Я жестами даю ему понять, что мне не удалось выпроводить Ризенфельда. Вышвырнуть его я не могу: он для нас слишком важная фигура в деле добычи хлеба насущного.

Потом я поднимаю «Критику чистого разума» наверх, а вниз опускаю свою бутылку водки. Из окна высовывается красивая, округлая рука и втягивает ее внутрь. Кто знает, сколько Ризенфельд еще просидит в конторе? А влюбленные уже сейчас испытывают острые муки голода после бессонной ночи. Поэтому я вслед за водкой спускаю вниз еще и свой провиант: масло, хлеб и кусок ливерной колбасы. Пустая нитка возвращается наверх со следами яркой губной помады. Я слышу характерный звук вынимаемой пробки, напоминающий вздох. На какое-то время Ромео и Джульетта спасены.

Сервируя Ризенфельду кофе в конторе, я вижу Генриха Кролля, шагающего через двор. Наряду со своими главными отрицательными качествами наш национал-коммерсант обладает еще и дурной привычкой рано вставать. Он называет это «подставлять грудь Божьей воле». А Бога он, разумеется, представляет себе не в виде доброго мифического существа с длинной бородой, а в виде прусского фельдмаршала.

Генрих энергично трясет руку Ризенфельда. Тот не торопится упасть в обморок от счастья.

— Не обращайте на меня внимания, — говорит он. — Занимайтесь своими делами. Я выпью свой кофе, посижу тут немного; может, вздремну, пока у меня есть время.

— Да где же это видано!.. Такой редкий и желанный гость!.. — Генрих поворачивается ко мне. — У нас что, не нашлось для господина Ризенфельда свежих булочек?

— Это вам надо спросить вдову булочника Нибура или ее матушку, — отвечаю я. — Похоже, в нашей республике по воскресеньям пекарни не работают. Неслыханное разгильдяйство! В кайзеровской Германии такого не было.

Генрих бросает мне сердитый взгляд.

— Где Георг? — спрашивает он отрывисто.

— Я не сторож вашему брату, господин Кролль, — отвечаю я с ветхозаветной прямотой и не жалея голосовых связок, чтобы предупредить Георга о новой опасности.

— Да, но вы служащий моей фирмы, поэтому потрудитесь отвечать как полагается!

— Сегодня воскресенье. А по воскресеньям я не являюсь служащим вашей фирмы. Я пришел в контору в такую рань исключительно из страстной любви к своей профессии и глубочайшего почтения к властелину оденвальдского гранита. Небритым, как вы, возможно, успели заметить, господин Кролль.

— Вот, пожалуйста, полюбуйтесь! — с горечью говорит Генрих Ризенфельду. — Поэтому мы и проиграли войну. Все из-за разгильдяйства интеллигенции и из-за евреев.

— А еще из-за велосипедистов, — прибавляет Ризенфельд.

— А при чем тут велосипедисты? — удивляется Генрих.

— А при чем тут евреи? — отвечает Ризенфельд.

Генрих озадачен.

— А... — произносит он без энтузиазма. — Шутка... Пойду разбужу Георга.

— Я бы не стал этого делать, — произношу я громко.

— Я не нуждаюсь в ваших советах!

Генрих подходит к двери. Я не пытаюсь ему помешать. Если Георг за это время не запер дверь на ключ, значит он оглох.

— Не будите его, — говорит Ризенфельд. — Пусть спит. Я в такую рань не расположен к долгим беседам.

Генрих в нерешительности останавливается.

— Почему бы вам не прогуляться с господином Ризенфельдом, подставив грудь Божьей воле? — спрашиваю я. — А когда вернетесь, все уже успеют воспрянуть ото сна; в сковородке будет шипеть яичница со шпигом, специально для вас испекут булочки, букет свежих гладиолусов будет украшать мрачные атрибуты смерти, а Георг встретит вас свежевыбритым и благоухающим одеколоном.

— Боже избави! — бормочет Ризенфельд. — Я лучше посижу здесь и подремлю.

Я беспомощно пожимаю плечами.

— Как вам будет угодно, — говорю я. — Тогда я, пожалуй, пойду воздам хвалу Господу.

Ризенфельд зевает.

— Я и не знал, что религия здесь в таком почете. Бог у вас прямо не сходит с языка.

— В том-то и трагедия! Мы все стали с Ним запанибрата. А раньше Бог был закадычным другом кайзера, генералов и политиков. Хотя нам не следует даже имени Его произносить всуе. Но я иду не молиться, а всего лишь играть на органе. Идемте со мной!

Ризенфельд недовольно машет рукой. Всё, больше я ничего не могу сделать. Пусть Георг выпутывается сам. Мне остается только уйти — может тогда эта парочка тоже уберется. Генрих меня мало беспокоит: Ризенфельд уж как-нибудь избавится от него.

Город дышит утренней свежестью. До начала мессы еще два часа. Я медленно иду по улицам. Это непривычное ощущение. Ветер так мягок и ласков, как будто доллар вчера упал на двести пятьдесят тысяч и больше не поднялся. Несколько минут я смотрю застывшим взглядом на кротко струящуюся мимо реку, потом на витрину фирмы Бок & сыновья, которая производит горчицу и выставляет ее в миниатюрных бочонках.

Из оцепенения меня выводит удар по плечу. За моей спиной стоит длинный тощий мужчина с опухшими глазами. Это Герберт Фарс по прозвищу Мозгоед. Я сердито смотрю на него.

— Доброе утро или добрый вечер? — спрашиваю я наконец. — Вы еще не ложились или только встали?

Герберт звучно рыгает. От выхлопа из его пасти у меня на мгновение мутится сознание.

— Понятно, — говорю я. — Значит, еще не ложились. Кам вам не стыдно? И что же стало поводом? Фарс? Комедия? Драма? Или обычная трагедия?

— Вступление в союз, — отвечает Герберт.

Я не любитель остроумия по поводу имен и фамилий, но Герберт — случай особый: ему это только доставляет удовольствие.

— Сударь, не превращайте трагедию в фарс, — говорю я.

— Говорю вам — вступление в новый союз! — гордо повторяет Герберт. — Пришлось как следует угостить членов правления. — Он смотрит на меня, выдерживая паузу, чтобы усилить эффект, потом торжествующе сообщает: — Союз стрелков «Старые камрады»! Понимаете?

Я понимаю. Герберт Фарс коллекционирует союзы. Другие люди собирают почтовые марки или военные сувениры — в том числе даже шрамы от ранений, а Герберт собирает союзы. Он уже член полутора дюжин союзов. Не потому, что так жаждет общения, а потому, что страстный поклонник смерти, особенно ее торжественной части. Он вбил себе в голову, что его похороны непременно должны стать самыми помпезными в городе. А поскольку нужного количества денег на это мероприятие он оставить своим согражданам не может и никто другой за него платить не будет, он и решил вступить в члены всех союзов, каких только сможет. Он знает, что общественные союзы в случае смерти кого-либо из членов обычно собирают деньги на венок с лентами; это-то и есть его главная цель. Кроме того, за гробом обычно идет траурная депутация со знаменем союза, а это тоже важная тема его похоронных фантазий. Он подсчитал, что уже сейчас может рассчитывать как минимум на две машины венков, и это еще не предел его возможностей. Ему только недавно исполнилось шестьдесят лет, так что времени на расширение своего присутствия в городских союзах он имеет вполне достаточно. Разумеется, он вступил и в певческий союз Бодо Леддерхозе, хотя отродясь не спел ни одной ноты. В качестве сочувствующего неактивного члена — как и в шахматном клубе «Жертвенный конь», в кегельном клубе «Девятка» и в обществе любителей аквариумов и террариумов «Pterophyllum scalare». В клуб аквариумистов привел его я — в надежде на то, что он в знак благодарности заранее закажет себе у нас памятник. Но он не заказал. И вот теперь он, оказывается, умудрился вступить еще и в стрелковый союз.

— А вы когда-нибудь были солдатом? — спрашиваю я.

— Нет. А зачем? Я — член союза, и этого достаточно. Вот это результат, верно? Шварцкопф сдохнет от зависти!

Шварцкопф — конкурент Герберта. Два года назад он, узнав об увлечении Герберта, в шутку заявил, что вызывает его на соревнование. Фарс принял это настолько всерьез, что Шварцкопф и в самом деле ради забавы вступил в несколько союзов, чтобы понаблюдать за реакцией Герберта. Но со временем он и сам вошел во вкус и тоже стал «коллекционером». Не таким явным, как Фарс, а скорее нелегалом, который пользуется нечестными методами конкурентной борьбы и тем самым отравляет жизнь Фарсу.