Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 5)

Рене де ла Тур сдержанно, но приветливо кивает нам. Вилли, читая в наших глазах восторженное удивление, сияет от гордости.

— Садитесь, господа, — произносит он как радушный хозяин. — Насколько я понимаю, Эдуард не торопится утолить ваш голод. Гуляш сегодня хорош; правда, лука в нем маловато. Устраивайтесь, мы с удовольствием потеснимся.

Мы рассаживаемся вокруг стола. Вилли знает о нашей войне с Эдуардом и следит за ней с интересом заядлого игрока.

— Официант! — зову я.

Плоскостопый официант, шлепающий мимо на своих ластах в четырех метрах от нас, вдруг оглох.

— Официант! — зову я еще раз.

— Ты просто варвар, — говорит Георг Кролль. — Ты оскорбляешь человека своей фанаберией. Для чего он делал революцию в восемнадцатом году? Герр обер[2]!

Я ухмыляюсь. Георг прав: революция 1918 года была самой бескровной в мире. Революционеры так испугались сами себя, что сразу же попросили о помощи политиков и генералов старого правительства, чтобы те спасли их от их же собственного приступа храбрости. И те великодушно выполнили их просьбу. Часть революционеров была отправлена на тот свет, аристократия и офицеры получили роскошные пенсии, чтобы у них было время для подготовки путчей, чиновники получили новые титулы, учителя стали штудиенратами, школьные инспекторы — шульратами, официанты обрели право на более благозвучное обращение «герр обер», партийные секретари превратились вдруг в «их превосходительства», социал-демократический рейхсвер-министр обрел счастливую возможность окружить себя в своем министерстве настоящими генералами, и немецкая революция утонула в красном плюше, благодушии, клубно-пивном братстве завсегдатаев кабаков и в тоске по мундирам и воинским командам.

— Герр обер! — повторяет Георг.

Официант по-прежнему ничего не слышит. Старая, по-детски наивная хитрость Эдуарда: он пытается брать нас на измор, запрещая официантам обслуживать нас до особых указаний.

— Обер!.. Эй вы! Вы что оглохли?!.. — раздается вдруг громоподобный унтер-офицерский рык, который можно услышать только на прусском казарменном плацу.

Этот звук оказывает магическое действие — словно сигнал трубы на старого боевого коня. Официант замирает на месте, как будто получил пулю в спину, и поворачивается. Двое его коллег со всех ног бросаются к нему на помощь; кто-то где-то щелкает каблуками; мужчина с военной выправкой за одним из соседних столиков вполголоса произносит:

— Браво!

Даже сам Эдуард несется в нашу сторону с развевающимися полами сюртука, чтобы установить источник загадочного звука. Он знает, что ни я, ни Георг не обладаем таким неземным командным голосом.

Мы, утратив дар речи, поворачиваем головы к Рене де ла Тур. Та — сама кротость и целомудрие — делает вид, что все происходящее ее совершенно не касается. При этом никто, кроме нее, не мог произнести этих слов — голос Вилли нам хорошо знаком.

Официант подходит к столику.

— Чего прикажут господа?

— Суп-лапша, гуляш и пудинг с фруктовым соком на две персоны, — говорит Георг. — Да поживей, черепаха безногая, не то мы вам так прочистим уши, что вы будете собирать свои барабанные перепонки по всему залу!

Подходит Эдуард. Он ничего не понимает. Взгляд устремляется под стол. Но там никого нет, а призрак не мог бы так орать. Мы тоже, это он знает. Он чувствует подвох.

— Господа, я все же попросил бы!.. — произносит он наконец неуверенным тоном. — В моем заведении не принято так шуметь.

Ему никто не отвечает. Мы смотрим на него пустыми глазами. Рене де ла Тур пудрится. Эдуард поворачивается и уходит.

— Хозяин!! Ко мне!.. — раздается вдруг тот же рык.

Эдуард резко поворачивается и впивается в нас глазами. На наших рожах по-прежнему играет пустая улыбка. Он смотрит на Рене де ла Тур.

— Это вы только что?..

Рене захлопывает пудреницу.

— Что? — спрашивает она нежным серебряным сопрано. — Что вы хотели?

Эдуард молча таращится на нее. Он уже не знает, что и думать.

— Вы, кажется, переутомились, господин Кноблох, — говорит Георг. — У вас уже начинаются галлюцинации.

— Но ведь кто-то же только что...

— Ты и вправду спятил, Эдуард, — говорю я. — Да и выглядишь неважно. Срочно бери отпуск. Никакой выгоды от того, что мы продадим твоим близким дешевую могильную плиту из поддельного итальянского мрамора, нам не будет. А большего ты ведь не стоишь...

Эдуард хлопает глазами, как старый филин.

— Странный вы человек, — заявляет Рене де ла Тур бархатно-певучим сопрано. — У вас работают глухие официанты, а вы ищете козлов отпущения среди гостей.

Она смеется, и этот смех — восхитительное сочетание хрустального звона и звуков свирели — напоминает журчание лесного ручья в волшебной сказке.

Эдуард хватается за лоб. Он в отчаянии. Девушка этого сделать никак не могла: тот, кто так смеется, не может говорить голосом прусского фельдфебеля.

— Вы свободны, Кноблох, — милостиво отпускает его Георг. — Или вы намерены принять участие в нашей беседе?

— И не ешь так много мяса, — прибавляю я. — Может, это все от переедания! Что ты нам только что рассказывал? Согласно последним научным данным...

Эдуард резко поворачивается и отчаливает. Как только он удаляется на безопасное расстояние, мощный корпус Вилли начинает трястись от беззвучного смеха. Рене мягко улыбается. Глаза ее лукаво блестят.

— Вилли, — говорю я. — Я человек легкомысленный, и поэтому то, что здесь произошло, было одним из прекраснейших мгновений моей жизни. Но все же — объясни наконец, в чем фокус!

Вилли, все еще сотрясаемый немым хохотом, показывает на Рене.

— Excusez, Mademoiselle, — обращаюсь я к его даме. — Je me...

Вилли, услышав мой французский, трясется еще сильней.

— Скажи ему, Лотта... — с трудом выдавливает он из себя.

— Что? — спрашивает Рене со стыдливой улыбкой тихим, рокочущим басом.

Мы смотрим на нее, раскрыв рот.

— Она же артистка... — задыхаясь, произносит Вилли. — Поет дуэты... Одна!.. Одну строфу — сопрано, другую — басом...

Покров тайны с загадочного происшествия снят.

— Но такой бас?.. — недоумеваю я.

— Талант! — поясняет Вилли. — Ну и, конечно же, труд. Слышали бы вы, как она изображает семейную ссору! Нет, Лотта неподражаема!

Мы выражаем полное согласие со сказанным. Приносят гуляш. Эдуард бродит по залу, как призрак, издалека украдкой наблюдая за нами. Его беда в том, что он непременно должен докопаться до причин того или иного события. Это сильно вредит его лирике и питает в нем растущее недоверие к жизни. Вот и сейчас он ломает себе голову, пытаясь разрешить загадку мистического баса. Он еще не подозревает, какой его ждет сюрприз. Георг, настоящий кавалер старой школы, уговорил Вилли и Рене де ла Тур быть сегодня его гостями и вместе с нами отпраздновать нашу очередную победу. В конце обеда он под скрежет зубов Эдуарда расплатится за превосходный гуляш четырьмя бумажками, общая стоимость которых сегодня едва ли позволит приобрести даже пару костей с остатками мяса.

Ранний вечер. Я сижу у окна в своей комнате над нашей конторой. Дом старый, низкий и угловатый. Когда-то он, как и часть этой улочки, принадлежал церкви, которая стоит на площади в конце улицы. В нем жили пастор и причетники; но шестьдесят лет назад его приобрела фирма Кролль. Он состоит, собственно, из двух низеньких домиков, разделенных аркой и входом; во втором флигеле живет фельдфебель запаса Кнопф с женой и тремя дочерьми. За ним находится сад с выставкой наших надгробных памятников, а слева в глубине двора стоит нечто вроде трехъярусного сарая. На первом этаже сарая работает наш скульптор Курт Бах. Он лепит печальных львов и взмывающих в небо орлов для наших воинских памятников и вычерчивает надписи на надгробиях, которые потом вырубают каменотесы. В свободное время он играет на гитаре, путешествует с рюкзаком по окрестностям и мечтает о золотых медалях позднего периода творчества Курта Баха, который никогда не наступит. Ему тридцать два года.

Верхний этаж сарая мы сдали тощему гробовщику Вильке, о котором никто не знает, есть у него семья или нет. Наши отношения с ним можно назвать приятельскими, какими обычно бывают отношения, основанные на взаимной выгоде. Мы, первыми узнав о свежем мертвеце, еще не имеющем гроба, рекомендуем родственникам нашего соседа или сигнализируем ему о потенциальном клиенте; он, в свою очередь, делает то же по отношению к нам, прослышав о трупе, еще не ставшем добычей алчных гиен из вражеского лагеря наших конкурентов. Ибо жестокая борьба за мертвецов идет не на жизнь, а на смерть. Агент фирмы «Хольман и Клотц» Оскар Фукс использует в своей работе даже лук. Прежде чем переступить порог дома, в котором лежит труп, он достает из кармана разрезанную луковицу и нюхает ее до тех пор, пока не прослезится. Только после этого он входит, разыгрывает сострадание и скорбь по безвременно ушедшему и пытается обстряпать сделку с родственниками. Поэтому его все называют Оскар-Плакальщик. Странно, но факт: если бы «скорбящие родственники и близкие» заботились о своих мертвецах при жизни больше, чем когда те переходят в мир иной, «безвременно ушедшие» наверняка с удовольствием отказались бы от самых роскошных мавзолеев. Но так уж устроен человек: он ценит только то, чего у него нет.

Улица медленно наполняется прозрачной дымкой вечерних сумерек. Лиза уже зажгла свет. Но теперь ее занавески задернуты — верный признак того, что мясник Ватцек дома. К их дому примыкает садик виноторговца Хольцмана. Над изгородью нависла сирень, а из подвала дома доносится свежий запах уксуса от винных бочек. Из подворотни нашего дома выходит фельдфебель запаса Кнопф, тощий мужчина в фуражке и с тростью, который, несмотря на свою профессию и на то, что за всю жизнь не прочел ни одной книги, если не считать строевого устава, похож на Ницше. Кнопф идет по Хакенштрассе и на углу Мариенштрассе поворачивает налево. Около полуночи он опять появится на этом перекрестке, но уже справа — закончив свой ежедневный рейд по городским кабакам, который он, как и полагается старому вояке, проводит с неукоснительной методичностью. Кнопф пьет только водку, причем хлебную, и ничего другого. Но зато в этом он — непревзойденный специалист. В городе существует два или три водочных завода. Для нас, простых смертных, все виды их продукции почти ничем не отличаются друг от друга. Кнопф различает их даже по запаху. Сорок лет неутомимой работы так изощрили его вкусовые рецепторы, что он безошибочно определяет, из какого именно кабака та или иная водка. Он утверждает, что погреба все разные, и он знает их все как свои пять пальцев. Разумеется, это касается только водки из бочек; вкусовые особенности бутылочной водки не поддаются столь точному анализу. Благодаря своей уникальной квалификации он выиграл уже не одно пари.