Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 42)
Карл на секунду задумывается. Потом поворачивается к своим гостям.
— Кто-нибудь желает пари на восемьдесят тысяч? С нашим пианистом?
— Я желаю!
Вперед выступает какой-то толстяк. Достав деньги из маленького чемоданчика, он с треском припечатывает пачку банкнот к прилавку.
Я кладу свои деньги рядом.
— Да поможет мне бог мошенников! — говорю я. — Иначе завтра мне придется ограничиться одним обедом.
— Итак, приступаем! — объявляет Карл.
Продемонстрировав гостям гвоздь, он приставляет его к стене на уровне человеческого зада и вбивает молотком на треть. При этом он старается, чтобы удары казались сильнее, чем они есть на самом деле.
— Сидит глубоко и крепко, — констатирует он, энергично подергав гвоздь. Вернее, сделав вид, что подергал.
— Это мы сейчас проверим! — заявляет толстяк, заключивший со мной пари.
Он берется за гвоздь и разражается язвительным смехом.
— Карл! Да я его сдую со стены! Дай сюда молоток!
— Нет, ты сначала сдуй его со стены!
Но толстяк, не обращая на него внимания, дергает разок-другой и вынимает гвоздь из стены.
— Рукой я могу забить гвоздь в столешницу, — говорит Карл. — А попробуй то же самое сделать задницей!
Толстяк не отвечает. Он берет молоток и забивает гвоздь в другом месте.
— Вот так будет правильно.
Карл проверяет, как сидит гвоздь. Из стены торчат шесть или семь сантиметров.
— Нет, это слишком глубоко. Его теперь и рукой не выдернешь! Если вы ставите такие условия, давайте бросим эту затею.
— Либо так, либо никак! — заявляет толстяк.
Карл еще раз пробует гвоздь. Толстяк кладет молоток на прилавок и не замечает, что Карл, каждый раз, пробуя гвоздь, расшатывает его.
— Раз такое дело — один к одному не пойдет, — говорит наконец Карл. — Два к одному! Да и то я остаюсь в убытке.
В конце концов, они сходятся на шести к четырем. На прилавке высится гора денег. Карл еще дважды возмущенно дергает за гвоздь, чтобы показать, что пари для него совершенно безнадежно. Я начинаю «Марш гладиаторов», и на арене появляется фрау Бекман — в свободном, светло-розовом китайском кимоно, расшитом пеонами, с птицей феникс на спине.
Фрау Бекман — импозантная фигура с головой бульдога. Правда, довольно симпатичного бульдога. У нее пышные, курчавые черные волосы и блестящие глаза-вишни; все остальное — бульдожье, особенно подбородок. Мощное тело отлито из стали. Стальные груди возвышаются двумя грозными бастионами над относительно изящной талией и знаменитым задом, от которого зависит исход мероприятия. Огромным и несокрушимым, как корма парохода. Который, по слухам, не может ущипнуть даже кузнец, если фрау Бекман напряжет ягодицы; он просто сломает себе пальцы. Карл Брилль и на этом выиграл уже не одно пари. Правда, в более интимном кругу. Сегодня, в присутствии толстяка, состоится лишь привычный эксперимент — извлечение из стены гвоздя задом.
Все проходит в спортивной атмосфере, при полном уважении к дамскому достоинству исполнительницы номера. Фрау Бекман коротко приветствует зрителей, но сохраняет при этом сдержанное и даже почти отсутствующее выражение лица. Для нее эта процедура имеет исключительно спортивно-коммерческое значение. Она спокойно встает за низкую ширму, спиной к стене, делает несколько профессиональных движений и замирает, вытянув вперед подбородок, серьезная и сосредоточенная, словно спортсмен на старте, идущий на рекорд.
Я обрываю марш и исполняю низкое тремоло, имитирующее барабанную дробь, обычно сопровождающую смертельный прыжок в цирке Буша. Фрау Бекман напрягается и... расслабляется. Потом еще и еще. Карл Брилль начинает нервничать. Фрау Бекман вновь замирает, воззрившись в потолок и стиснув зубы. Наконец, раздается характерный звук падающего на пол гвоздя, и она отходит от стены.
Я играю «Молитву девы», одну из ее любимых вещей. Она благодарит меня грациозным наклоном своей бульдожьей головы, приятным, мелодичным голосом желает присутствующим спокойной ночи и, подобрав полы кимоно, удаляется.
Карл Брилль, который тем временем собирает выручку, протягивает мне мою долю. Толстяк придирчиво осматривает гвоздь и стену.
— Потрясающе!.. — говорит он.
Я играю «Альпийские зори» и «На берегах Везера», тоже пользующиеся особой популярностью у фрау Бекман. Ей наверху хорошо слышен этот музыкальный бонус. Карл гордо подмигивает мне — он ведь в своем роде законный владелец этих уникальных щипцов. Водка и пиво льются рекой. Я тоже выпиваю пару рюмок за компанию и продолжаю играть. Мне эта компания сейчас очень кстати. Я не хочу быть один. Меня одолевают мысли, а думать мне сейчас совершенно противопоказано. Мои руки наливаются какой-то непривычной нежностью; в душу мне веет чем-то непонятным, странным, обволакивает меня, мастерская исчезает, уступая место дождю, туману, Изабелле и темноте. Она не больна, думаю я, понимая, что это не так. Но если она больна, то мы все — еще больнее...
Из забытья меня вырывает какой-то шумная ссора. Толстяк никак не может забыть пышные формы фрау Бекман. Возбужденный водкой, он сделал Карлу тройное предложение: пять миллионов за чаепитие с фрау Бекман завтра, один миллион — за краткую беседу с ней тет-а-тет сейчас, во время которой он, вероятно, со всей учтивостью пригласит ее — без Карла — на ужин, и два миллиона — за краткий, но наглядный курс прикладной анатомии роскошного бекманского тела, здесь, в мастерской, в тесной, веселой компании — то есть вполне благопристойную процедуру.
Но тут Карл Брилль показывает характер. Если бы толстяк проявил чисто спортивный интерес, он бы, так и быть, устроил ему этот «анатомический театр», за каких-нибудь жалких, несчастных сто тысяч марок; но из кобелиной похоти — для него глубоко оскорбительна уже одна только мысль об этой затее.
— Это же надо — какое свинство!.. — орет Карл. — Я думал, тут собрались одни джентльмены!
— Я и есть джентльмен... — заплетающимся языком возражает толстяк. — Поэтому и сделал вам такое выгодное предложение...
— Вы — свинья!
— Это само собой... Иначе я не был бы джентльменом... Вы должны гордиться... Такая женщина! Неужели у вас нет в груди ни капли жалости? Что я могу поделать, если этого настоятельно требует моя природа, мое мужское начало? Что тут для вас такого оскорбительного? Вы же даже не женаты на ней!
Карл вздрагивает, как подстреленный. Он живет с фрау Бекман, своей экономкой, уже много лет в незаконном браке. Почему он на ней не женится, никто не знает; возможно, из того же упрямства, из которого он зимой делает прорубь во льду, чтобы плавать. И все же фрау Бекман — его слабость.
— Я бы... на руках носил такое сокровище! — лепечет толстяк. — И одевал бы ее в шелка и бархат... Шелк... Красный шелк...
Он почти плачет, рисуя в воздухе богатырский силуэт своей дамы сердца. Стоящая рядом с ним бутылка уже пуста. Трагический случай любви с первого взгляда. Я продолжаю играть. Представить себе толстяка несущим на руках фрау Бекман — не под силу моей фантазии.
— Вон отсюда!.. — решительно произносит Карл. — Выгонять гостей не в моих правилах, но...
Из глубины помещения доносится душераздирающий вопль. Мы вскакиваем с мест. У одного из станков приплясывает и извивается какой-то коротышка. Карл бросается к нему, хватает ножницы и выключает станок. Коротышка теряет сознание.
— Болван!! Ну кто мог подумать, что он спьяну полезет к станку для прошивки подметок? — возмущается Карл.
Мы осматриваем руку. Из ладони торчат нитки. Бедняге повезло: ему прошило мякоть между указательным и большим пальцами. Карл льет на рану водку, и коротышка приходит в себя.
— Что — ампутировали?! — с ужасом спрашивает он, увидев свою руку в лапах Карла.
— Чушь! На месте твоя рука! — отвечает Карл и трясет его рукой у него перед носом.
Коротышка облегченно вздыхает.
— А заражения крови не будет? — спрашивает он.
— Не будет. А вот станок от твоей крови заржавеет. Сейчас мы твою клешню промоем водкой, намажем йодом и перевяжем.
— Йодом?.. А это не больно?
— Да нет, пощиплет пару секунд и пройдет. Как будто твоя рука пьет крепкую водку.
Коротышка выдергивает руку.
— Водку я лучше сам выпью!
Достав из кармана носовой платок не первой свежести, он обматывает руку и хватается за бутылку. Карл ухмыляется. Потом вдруг испуганно оглядывается по сторонам.
— А где этот колобок?
Никто не знает, куда делся толстяк.
— Может, закатился куда-нибудь? — говорит кто-то и сам хохочет от своей шутки.
В этот момент открывается дверь, и появляется толстяк — голова вперед, корпус параллельно земле. За ним — фрау Бекман в своем розовом кимоно. Заломив ему руки за спину, она пинком вталкивает его в мастерскую. Тот приземляется в отделе дамской обуви. Фрау Бекман молча отряхивает руки и уходит. Карл Брилль мощным прыжком преодолевает расстояние до толстяка, хватает его за шкирку и поднимает на ноги.
— Ой, руки, руки! — скулит отвергнутый любовник. — Она мне их вывихнула! И живот!.. Ой, как больно! Такой удар!..
Ему не нужно ничего объяснять. Фрау Бекман — достойный соперник «моржа» и атлета Карла Брилля во всех видах спорта и уже дважды ломала ему руку, не говоря уже о том, что она может сделать с помощью какой-нибудь вазы или кочерги. Полгода назад она ночью застукала в мастерской двух воришек. Те потом долго пролежали в больнице, а один из них так и не оправился от удара по черепу железной сапожной лапой, который, к тому же, лишил его и уха. Он до сих пор заговаривается.