Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 43)

Карл, белый от ярости, волоком тащит толстяка на свет, но тот уже получил все, что ему причиталось. Бить его сейчас — все равно что бить умирающего от тифа. Судя по всему, толстяк получил страшный удар по тем самым органам, которыми собирался согрешить. Он не в силах стоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы ходить. Карл не может даже вышвырнуть его из мастерской. Мы укладываем его на обрезки кожи.

— Нет, что ни говори, а так душевно отдохнуть можно только у Карла! — произносит один из гостей, пытаясь напоить пивом пианино.

Я иду домой по Гросе-штрассе. В голове у меня все плывет. Я слишком много выпил, но именно этого мне и хотелось. Туман тянется прозрачными волокнами поверх огней еще не погасших витрин, льнет золотой вуалью к фонарям. В окне какой-то мясной лавки цветет альпийская роза, соседствуя с тушкой поросенка, в зубах у которого, из-под бледного пятака, торчит лимон. За ними живописно, полукругом, разложены колбасы — натюрморт с настроением, гармонично связавший в одно целое красоту и целесообразность. Я с минуту стою перед этой композицией, потом бреду дальше.

В нашем дворе, погруженном в туманную, мглистую тьму, я натыкаюсь на чью-то неподвижно застывшую фигуру. Это старик Кнопф опять стоит перед черным обелиском. Я налетаю на него с разгона, и он, покачнувшись, обхватывает обелиск руками, словно собирается на него влезть.

— Мне очень жаль, что я вас толкнул, — говорю я, — но зачем вы опять тут стоите? Неужели вы и самом деле не можете справлять свою нужду у себя в квартире? Или хотя бы на улице — если уж вы такой убежденный пакостник-клаустрофоб? На каком-нибудь углу?

— Проклятье!.. — бормочет Кнопф, отпуская обелиск. — Нассал из-за вас в штаны!

— Ничего, это вам пойдет на пользу. Так и быть — можете доделывать свое черное дело.

— Поздно...

Кнопф на заплетающихся ногах тащится к своей двери. Я поднимаюсь по лестнице к себе и по дороге принимаю решение купить завтра на выигранные у Карла деньги букет цветов и послать Изабелле. Правда, мне это обычно ничего, кроме неприятностей, не приносит, но других идей у меня нет. Я еще какое-то время стою у окна, уставившись в ночную темень, потом вдруг начинаю смущенно, полушепотом произносить слова, которые хотел бы когда-нибудь кому-нибудь сказать и которые мне некому говорить, кроме, разве что, Изабеллы; но она даже не знает, кто я такой. Впрочем, кто вообще знает что-нибудь о ком бы то ни было?

13

У нас в конторе сидит коммерческий агент фирмы «Хольман и Клотц» Оскар Фукс по кличке Оскар-Плакальщик.

— Что новенького, господин Фукс? — спрашиваю я. — Как обстоит дело с гриппом в деревнях?

— Неважно. Крестьяне — народ сытый. В городе совсем другая картина. У меня есть два адреса, где Хольман и Клотц уже почти договорились с клиентами. Надгробия. Красный гранит, односторонняя полировка, два рельефных цоколя, высота метр пятьдесят — два миллиона двести тысяч хрусто́в и маленький — метр десять — миллион триста тысяч. Неплохая цена. Если вы запросите на сто тысяч меньше — они ваши. Двадцать процентов — мои.

— Пятнадцать, — автоматически произношу я.

— Двадцать, — не сдается Оскар-Плакальщик. — Пятнадцать я получу и у Хольмана с Клотцем. Какой же мне тогда смысл наставлять им рога?

Он лжет. Хольман и Клотц платят ему десять процентов, плюс накладные расходы. Деньги на накладные расходы он получит в любом случае; значит, у нас он намерен заработать лишних десять процентов чистыми.

— Оплата наличными?

— Ну это уж как вы сами договоритесь. Клиенты явно не бедствуют.

— Господин Фукс, — говорю я. — Почему бы вам не перейти в нашу фирму? Мы платим больше, чем Хольман и Клотц, и первоклассный агент нам совсем не помешает.

Фукс подмигивает мне.

— Мне так интересней. Я натура тонкая, и когда старик Хольман меня в очередной раз начинает допекать, я подбрасываю вам его заказ, из мести. А если я начну работать у вас, то допекать меня будете вы.

— Логично, — соглашаюсь я.

— Вот именно. Я бы начал изменять вам с Хольманом и Клотцем. Разъезды в качестве агента похоронной конторы — дело скучное; надо чем-то оживлять это занятие.

— Скучное? Это для вас-то? Вы же каждый раз разыгрываете настоящий моноспектакль!

Фукс улыбается, как Гастон Мюнх на подмостках городского театра после исполнения роли Карл-Хайнца в «Старом Гейдельберге».

— Стараемся... — скромно произносит он с видом триумфатора.

— Говорят, вы подняли свое актерское мастерство на небывалые высоты. Работаете уже без вспомогательных средств. Исключительно по наитию. Это правда?

Оскар, который раньше прибегал к помощи разрезанной луковицы, прежде чем войти в дом, где оплакивали покойника, теперь, по его словам, способен заплакать произвольно, так сказать, по команде. Это, конечно же, огромный прогресс. Теперь ему не надо переступать порог клиента уже со слезами на глазах, что составляло существенный недостаток «луковой техники», поскольку слезы могли иссякнуть раньше времени, если переговоры затягивались — не мог же он воспользоваться луковицей в присутствии скорбящих родственников! Напротив, теперь он может войти в дом с сухими глазами и прослезиться естественным образом в нужный момент, уже во время разговора об усопшем, что, безусловно, оказывает на зрителей совершенно другое действие. Разница такая же, как между натуральным и искусственным жемчугом. Оскар утверждает, что его искусство настолько убедительно, что он сам часто становится объектом утешения и трогательной заботы родственников и близких покойного.

Из своих покоев выходит Георг Кролль. Под носом у него дымится гавана, и весь он — сама благость. Опустив все вступления и прелюдии, он сразу же устремляется к цели:

— Господин Фукс, это правда, что вы можете заплакать по команде, или это подлая пропаганда ваших хозяев, призванная запугать конкурентов?

Оскар молча таращится на Георга.

— Ну так как же? — спрашивает тот. — Что это с вами? Вам что, плохо?

— Минутку! Я должен войти в образ.

Оскар закрывает глаза. Когда он через несколько секунд вновь поднимает веки, взгляд его уже затуманен влагой. Он продолжает гипнотизировать Георга, и вскоре на его голубые глаза наворачиваются настоящие, крупные слезы, а еще через полминуты они катятся по щекам. Оскар вынимает носовой платок и вытирает их.

— Ну как? — спрашивает он и смотрит на часы. — Без малого две минуты. Иногда, особенно когда покойник еще в доме, я укладываюсь в минуту.

— Потрясающе! — Георг наливает коньяку, который мы держим специально для клиентов. — Вам надо было стать актером, господин Фукс.

— Я и сам об этом думал, но ролей, в которых востребованы мужские слезы, слишком мало. На одном Отелло далеко не уедешь...

— А как вы это делаете? Это какой-то специальный трюк?

— Воображение, — скромно отвечает Фукс. — Богатая фантазия и развитая сила воображения.

— И что же вы, интересно, сейчас представили себе?

Оскар выпивает свой коньяк.

— Должен признаться, господин Кролль, — вас. С раздробленными ногами и руками и с целым выводком крыс на голове, которые медленно объедают вам лицо и от которых вы, еще будучи живы, не можете защититься из-за сломанных рук. Вы уж простите, но для такого быстрого включения нужной эмоции мне нужен был очень яркий образ.

Георг проводит рукой по лицу, словно желая убедиться, что оно еще на месте.

— Вы и Хольмана с Клотцем представляете себе в подобных ситуациях, когда работаете на них?

Фукс качает головой.

— Нет, их я представляю себе совсем в другом виде. Они у меня живут до ста лет, богатыми и здоровыми, а потом безболезненно умирают во сне от инфаркта... И у меня от злости слезы так и брызжут из глаз!

Георг выплачивает ему гонорар за два последних акта предательства.

— Кстати, я недавно освоил искусственное икание, — сообщает Оскар. — Очень эффективное средство. Ускоряет процесс заключения сделки. Люди чувствуют себя виноватыми в моем приступе икоты, полагая, что это результат живого участия в их горе.

— Господин Фукс, переходите к нам! — решительно повторяю я свое предложение. — Вам не место среди этих трезвых хапуг, начисто лишенных фантазии! Вы должны работать в коллективе, настроенном на творческий подход к делу.

Оскар-Плакальщик добродушно улыбается, качает головой и встает, чтобы откланяться.

— Ничего не могу с собой поделать. Без элемента измены, без этой двойной игры я был бы просто жалким клоуном, слезливой бабой. Измена придает моему существованию остроту. Понимаете?

— Понимаем, — отвечает Георг. — Жаль до слез! Но мы высоко ценим вашу личность и уважаем ваш выбор.

Я записываю на листок бумаги адреса двух потенциальных клиентов и передаю их Генриху Кроллю, который накачивает во дворе свои велосипедные шины. Он презрительно смотрит на листок. Для него, старого нибелунга, Оскар — жалкий подлый мошенник, что, впрочем, не мешает ему, опять же, как достойному сыну нибелунгов, пользоваться его услугами.

— Раньше нам такие фокусы были ни к чему, — заявляет он. — Хорошо, что отец не дожил до этого позора.

— Ваш отец, судя по тому, что я слышал об этом первопроходце похоронного бизнеса, был бы счастлив устроить такую каверзу конкурентам, — возражаю я. — Он был настоящим воином — не на «поле брани», как вы выражаетесь, а в диких джунглях беспощадной конкурентной борьбы. Кстати, мы когда-нибудь наконец получим остальную сумму за полированный крест, который вы продали в апреле? Ни много, ни мало — двести тысяч? Знаете, сколько они сейчас стоят? На них теперь не купишь даже цоколя!