Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 3)

— Я это и без тебя знаю. Я не идиот.

Мы с Георгом оставляем это заявление без комментариев. Только идиоты делают подобные заявления. И возражать им бесполезно. Я знаю это по своим воскресным визитам в дом для умалишенных. Генрих достает записную книжку.

— Этот крест мы покупали за пятьдесят тысяч. Так что три четверти миллиона уж, наверное, можно назвать неплохой прибылью!

Кролль-младший опять презрительно-снисходительно взирает на нас с высоты своего сарказма, к которому охотно прибегает, особенно в общении со мной, бывшим учителишкой. Я и в самом деле девять месяцев учительствовал после войны в одной глухой, забытой Богом деревне, пока не удрал оттуда без оглядки, чуть не свихнувшись от зимнего одиночества.

— Еще большей прибылью было бы, если бы вы вместо роскошного гранитного памятника продали этот чертов обелиск, которой торчит перед окном уже шестьдесят лет, — отвечаю я. — Если верить семейному преданию, ваш покойный батюшка, только открыв дело, приобрел его еще дешевле — за каких-нибудь пятьдесят марок.

— Обелиск? При чем тут обелиск? Его продать невозможно, это знает каждый ребенок.

— Вот именно! — возражаю я. — Его было бы не жаль. А гранитный крест — жаль. Теперь нам снова придется покупать его, теперь уже втридорога.

Генрих Кролль, побагровев, сердито сопит своим толстым носом, заросшим полипами.

— Уж не хотите ли вы сказать, что покупная стоимость гранитного креста сегодня может составить три четверти миллиона?..

— Это мы очень скоро узнаем. Завтра приезжает Ризенфельд. Нам пора делать новый заказ на Оденвальдской гранитной фабрике. У нас на складе уже почти ничего не осталось.

— Зато у нас есть обелиск, — ехидно вставляю я.

— Вот взяли бы сами, да и продали его! — гневно парирует Генрих. — Значит, говоришь, Ризенфельд приезжает? Очень хорошо. Я завтра сам с ним потолкую! Посмотрите, как нужно торговаться! Я добьюсь от него нужных цен!

Мы с Георгом многозначительно переглядываемся. Встречу Генриха с Ризенфельдом нужно предотвратить любой ценой, даже если нам придется напоить его в стельку или подмешать касторки в его воскресную утреннюю кружку пива. Этот простодушный старомодный коммерсант насмерть замучил бы Ризенфельда фронтовыми воспоминаниями и баснями о старых добрых временах, когда марка еще была маркой, а верность и честь были только высшей марки, как метко выразился наш дорогой фельдмаршал. Генрих — большой любитель подобных пошлостей, Ризенфельд к ним равнодушен. Верность для Ризенфельда — это то, что другие должны делать для нас во вред себе, а мы делаем для других только для собственной выгоды.

— Цены меняются каждый день, — говорит Георг. — Тут нечего обсуждать.

— Вот как? Может, ты тоже думаешь, что я продешевил с крестом?

— Как посмотреть. Ты привез деньги?

Генрих таращится на Георга.

— Деньги?.. Это еще что за новости? Как я могу привезти деньги, когда мы еще не поставили товар? Это же нонсенс!

— Этот не нонсенс, — возражаю я. — Сегодня это как раз, наоборот, общепринятая практика. И называется это предоплатой.

— «Предоплатой»! — Толстый шнобель Генриха презрительно морщится. — Что вы в этом понимаете, господин бывший учитель! Как можно в нашем деле требовать предоплату? От скорбящих родственников и близких, когда еще не успели завянуть венки на могиле! Вы предлагаете требовать деньги за то, чего клиент еще не получил?

— Конечно! А когда же еще? Именно в тот момент, когда они размякли и легко раскошелятся.

— Размякли?.. Ничего вы не понимаете! Да они в этот момент — тверже стали! После всех трат — на врача, на гроб, на пастора, на могилу, на цветы, на поминки! Да вы не получите от них и десяти тысяч вашей «предоплаты», молодой человек! Надо дать им хоть немного оправиться! И они сначала должны увидеть то, за что платят, — на кладбище, а не на бумаге, в каталоге, даже если вы лично его нарисовали, китайской тушью, с надписью золотыми буквами, да еще изобразили парочку скорбящих родственников в придачу.

Очередной приступ дилетантского словоблудия Кролля-младшего! Я не обращаю на него внимания. Это верно, я не только нарисовал и размножил наш каталог на аппарате «Престо», но в целях повышения психологического воздействия на клиентов еще и раскрасил его, создав нужную атмосферу с помощью мотивов плакучих ив, цветочных клумб, кипарисов и вдов в траурных покрывалах, поливающих фиалки и анютины глазки. Конкуренты чуть не умерли от зависти, когда мы внедрили это новшество. У них самих не было ничего, кроме простых фотографий образцов продукции, и даже Генрих горячо одобрил мою идею, особенно золочение надписей. Чтобы повысить эффект и придать ему полную естественность, я украсил нарисованные и раскрашенные памятники надписями, выполненными растворенным в лаке сусальным золотом. Это было замечательное время! Я отправлял на тот свет всех, кого терпеть не мог, например, своего ныне здравствующего унтер-офицера: «Здесь покоится прах полицейского Карла Флюмера, скончавшегося после долгой, тяжелой и бесконечно мучительной болезни, после того как его один за другим покинули все его близкие». Он честно заслужил эту надпись — этот Флюмер гонял меня до седьмого пота, а на фронте дважды посылал в опасные рейды, из которых я каждый раз возвращался только благодаря счастливому случаю. Поневоле пожелаешь ему всех мыслимых и немыслимых благ!

— Господин Кролль, — говорю я. — Разрешите вам еще раз кратко пояснить особенность нашего времени. Принципы, с которыми вы выросли, несомненно, можно назвать благородными, но сегодня они ведут к банкротству. Зарабатывать деньги сейчас может каждый, а вот удержать их, вложив в те или иные ценности, — почти никто. Сейчас важно не продавать, а покупать и как можно скорее получать плату за товары и услуги. Мы живем в эпоху реальных ценностей. Деньги — иллюзия; каждый это знает, но многие, тем не менее, все еще никак не могут в это поверить. И пока это не изменится, инфляция будет продолжаться, — до абсолютного нуля, до вакуума. Человек на семьдесят пять процентов живет своей фантазией и лишь на двадцать пять — фактами. В этом его сила и слабость, и потому в сегодняшней бешеной вакханалии цифр все еще находятся победители и проигравшие. Мы знаем, что до абсолютных победителей нам далеко, но не хотелось бы и оказаться среди проигравших. Три четверти миллиона, за которые вы сегодня продали гранитный крест, будут стоить через два месяца, когда нам за него заплатят, не больше сегодняшних пятидесяти тысяч марок, поэтому...

Генрих не дает мне договорить.

— Я не идиот!.. — заявляет он еще раз с багровым от злости лицом. — И нечего мне тут читать эти дурацкие лекции. Я знаю о практической стороне жизни побольше вашего. И предпочитаю с честью разориться, чем прибегать к сомнительным спекулянтским методам, чтобы любой ценой остаться на плаву. Пока я заведую отделом сбыта, мы будем торговать честно, по старым принципам, и на этом — точка! До сих пор, слава Богу, справлялись, и дальше будем работать, как работали! Тьфу! Ну надо же было так испортить настроение! Вам обязательно нужно отравить коллеге радость от удачной сделки?.. Лучше бы вы остались в своей деревне и продолжали палкой вколачивать знания в своих школьников!

Он хватает шляпу и выходит из конторы, с треском захлопнув за собой дверь. Мы видим в окне, как он сердито, почти по-военному топает по двору своими кривыми подпорками с прищепками на штанах, явно взяв курс на свой родной кабак «Блюме».

— «Радость от удачной сделки»! Размечтался! — со злостью произношу я. — Бюргер с садистскими наклонностями! Ну как в нашем бизнесе можно обойтись без благочестивого цинизма, если хочешь сохранить душу? А этот лицемер хочет получать удовольствие от шахер-махеров с покойниками, да еще объявляет это своим исконным правом!

Георг смеется.

— Бери свои деньги и пошли! Нам тоже пора. Ты же собирался купить себе галстук? Ну так поторопись! Сегодня повышения жалования больше не будет!

Он небрежно ставит саквояж с деньгами перед дверью в кабинет, который служит ему и спальней. Я кладу свои пачки денег в бумажный пакет с надписью: «Кондитерская Келлера. Широкий ассортимент выпечки и десертов. Доставка на дом».

— Ризенфельд и в самом деле приезжает? — спрашиваю я.

— Да, прислал телеграмму.

— И что ему нужно? Деньги? Или будет что-нибудь продавать?

— Завтра узнаем, — отвечает Георг, запирая контору.

2

Мы выходим в сад. Яркое апрельское солнце обрушивается на нас, как будто где-то наверху перевернули гигантскую золотую чашу со светом и свежим воздухом. Мы останавливаемся. Сад охвачен зеленым пожаром, весна звенит в молодой листве тополей, словно арфа; расцветает сирень.

— И здесь инфляция! — говорю я. — Всё словно взбесилось! Похоже, даже природа понимает, что счет идет на десятки тысяч и миллионы. Ты только посмотри на эти сумасшедшие тюльпаны! На все эти краски — на эту белизну и желтизну, на этот пурпур! А запах!..

Георг нюхает воздух, кивает и затягивается дымом; природа для него вдвойне прекрасна, если во рту у него сигара.

Мы ощущаем солнце на лицах и любуемся буйством природы. Сад за домом служит одновременно выставкой нашей продукции. Памятники стоят, застыв в строю, как солдаты, перед своим командиром — длинным тощим лейтенантом, обелиском Отто, который стережет вход в контору. Это его я советовал Генриху продать в первую очередь, самый старый памятник фирмы, ее неофициальный символ и воплощение уродства и безвкусицы. В первых шеренгах — дешевые маленькие надгробия из песчаника и цемента, памятники для бедняков, которые всю жизнь честно вкалывали и поэтому, конечно же, пришли к финишу с пустыми руками. За ними — памятники покрупнее, с цоколем, но тоже довольно дешевые, для тех, кому так хочется почувствовать себя «белой костью», хотя бы перед лицом смерти, раз уж они лишены этого в жизни. Такие памятники идут лучше, чем самые простые, как бы мы ни относились к этому запоздавшему тщеславию скорбящих родственников и близких, — находя его трогательным или нелепым. На заднем плане — надгробия из песчаника с вмонтированными досками из мрамора, серого сиенита или черного шведского гранита. Этот товар уже не по карману тем, кто жил своим трудом. Он адресован мелким коммерсантам, фабричным мастерам, ремесленникам с собственной мастерской — ну и, конечно же, вечному неудачнику, мелкому служащему, который всегда лезет из кожи вон, чтобы выглядеть чем-то бо́льшим, чем он есть на самом деле, этому стойкому пролетарию в белом воротничке, непонятно как выживающему в наши дни, поскольку повышение его жалованья всегда происходит слишком поздно.