Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 24)

— От них ничего, кроме поэтических иносказаний и аллегорий, не добьешься. А мне нужна истина. Иначе зачем я родился человеком, а не каким-нибудь червяком?

— Истина! — презрительно блеет Бауэр. — Я вам что, Пилат? Меня это не интересует. Я — книготорговец, супруг и отец, и мне этого достаточно.

Я смотрю на этого книготорговца, супруга и отца. На носу у него, справа, — прыщ.

— Так, так. Значит, вам этого достаточно? — язвительно говорю я.

— Да, — решительно отвечает Бауэр. — Иногда даже много.

— А когда вам было двадцать пять лет — вам и тогда было этого достаточно?

Бауэр удивленно распахивает свои голубые глаза.

— Двадцать пять? Нет, тогда я еще только хотел стать им.

— Кем? — спрашиваю я с надеждой. — Человеком?

— Владельцем этого магазина, супругом и отцом. Человеком я был и так. И до сих пор им остаюсь. Факиром, правда, стать пока не удалось.

Довольный своим остроумием, он угодливо бросается к даме с огромным отвисшим бюстом, пожелавшей роман Рудольфа Герцога. Рассеянно полистав книги о счастье аскетизма, я откладываю их в сторону. Среди бела дня тяга к подобным вещам несравнимо меньше, чем ночью, когда не остается ничего другого.

Я подхожу к полкам с книгами по религии и философии. Это гордость Артура Бауэра. У него здесь собрано практически все, что человечество навыдумывало о смысле жизни за последние несколько тысяч лет. Значит, за каких-нибудь пару сотен тысяч марок, здесь, наверное, можно получить исчерпывающую информацию по этому вопросу. Я думаю, можно даже обойтись гораздо более скромной суммой — двадцать-тридцать тысяч; потому что если смысл жизни вообще поддается определению, то должно быть вполне достаточно одной книги. Но где она? Я прочесываю полки сверху вниз и снизу вверх. Отдел огромный, и меня вдруг посещает неутешительная мысль: с истиной и смыслом жизни дело, судя по всему, обстоит так же, как с лосьонами для волос — каждая фирма расхваливает свою собственную продукцию, как эликсир счастья, а Георг Кролль, который перепробовал все, что только мог, так и остался лысым. Ему следовало знать это с самого начала. Ведь если бы существовал лосьон, в самом деле способный вызвать активный рост волос, то он был бы единственным, а все остальные фирмы давно бы обанкротились.

Бауэр возвращается.

— Ну что, нашли что-нибудь?

Он смотрит на отодвинутые в сторону книги.

— Значит, карьера фокусника отменяется?

Я даю сдачи этому остряку-дилетанту не прямо, а опосредованно.

— Как бы то ни было, книги — вообще бесполезная штука, — говорю я невозмутимо. — Когда видишь, сколько здесь всего написано и что творится вокруг, несмотря на эти тонны мудрости, лучше читать меню в «Валгалле» и семейную хронику в газете.

— Но как же? — испуганно восклицает книготорговец, супруг и отец. — Чтение расширяет кругозор, это знает каждый.

— В самом деле?

— Конечно! Иначе что бы было с нами, книготорговцами?

Бауэр опять уносится прочь: мужчина с коротко подстриженными усами выразил желание приобрести «Непобедимых на поле брани», одну из популярнейших книг послевоенного времени. Автор, безработный генерал, доказывает на страницах своего творения, что немецкая армия до самого конца войны осталась непобежденной.

Бауэр продает клиенту подарочное издание в кожаном переплете с золотым обрезом и возвращается, умиротворенный удачной торговой операцией.

— А как насчет классики? Разумеется, по сниженной цене, как антикварное издание.

Я качаю головой и молча показываю на томик, который нашел на рекламном стенде, — «Светский человек», настольная книга любителя хороших манер, с рекомендациями и советами на все случаи жизни. Я покорно жду неизбежных шуточек по поводу факиров со светскими манерами или чего-нибудь в этом роде. Но Бауэр, как ни странно, серьезен.

— Очень полезная книга, — сообщает он деловым тоном. — Ее надо было бы издавать массовыми тиражами. Итак, мы в расчете?

— Не совсем. Мой лимит еще не исчерпан. — Я приподнимаю тоненькую книжицу, «Пир» Платона. — Приплюсуйте еще вот это.

Бауэр подсчитывает в уме общую стоимость.

— Получается небольшой перебор, но мы не будем мелочиться. «Пир» пойдет как антикварное издание.

Я прошу завернуть «Светского человека» и перевязать тоненькой бечевкой. У меня нет ни малейшего желания подвергаться чьим бы то ни было насмешкам по этому поводу. Но вечером я намерен заняться изучением этого опуса. Во-первых, немного светского лоска никогда не повредит, а во-вторых, у меня до сих пор стоят в ушах презрительные тирады Эрны по поводу моей неотесанности. На войне мы изрядно огрубели, а мужланские манеры может себе позволить лишь человек с туго набитым бумажником. Чего у меня нет и в ближайшее время не будет.

Я выхожу на улицу, вполне довольный результатом своего визита. Бытие обрушивается на меня со всей своей непосредственностью. Мимо, в ярко-красном кабриолете, проносится, не замечая меня, Вилли. Я еще крепче зажимаю под мышкой «Светского человека». Вперед, в жизнь! Да здравствует земная любовь! Долой мечты! Долой иллюзии! Это касается, как Эрны, так и Изабеллы. А для души у меня есть Платон.

«Альтштетерхоф» — кабачок, в котором собираются странствующие артисты, цыгане и извозчики. На втором этаже сдается внаем с десяток комнат, а в заднем флигеле есть большой зал с роялем и разными спортивными снарядами, где цирковые артисты отрабатывают свои номера. Но главное здесь — сам кабачок. Это не только излюбленное место встреч артистов-гастролеров, но еще и один из городских притонов.

Я открываю дверь в тренировочный зал. У рояля стоит Рене де ла Тур и репетирует дуэт. На заднем плане мужчина дрессирует двух шпицев и пуделя. На спортивном мате лежат две крепкие женщины в купальных костюмах и курят, а на трапеции, просунув ноги между рук под перекладиной и выгнув спину, летит мне навстречу, как корабельный ростр, — Герда.

Мышцы женщин на матах играют при каждом их движении. Это явно борчихи, выступающие в вечерней программе «Альтштетерхофа». Рене здоровается со мной издалека первоклассным командирским рыком и идет в мою сторону. Дрессировщик свистит. Собаки делают сальто. Герда, летая на трапеции взад-вперед, напоминает мне вечер в «Красной мельнице», когда она смотрела на меня снизу вверх между ног. Сегодня она в черном трико и красной косынке.

— Она серьезно работает, — поясняет Рене. — Хочет вернуться в цирк.

— В цирк? — Я смотрю на Герду с новым интересом. — А что, она уже работала в цирке?

— Конечно. Она там выросла. Но их цирк прогорел. Нечем было даже платить за мясо для львов.

— Она работала со львами?..

Рене, разразившись фельдфебельским хохотом, с усмешкой смотрит на меня.

— Вот было бы пикантно, верно? Нет, она была акробаткой.

Герда в очередной раз проносится над нами. Она застывшим взглядом смотрит на меня, словно пытаясь загипнотизировать. Но она смотрит не на меня, а сквозь меня — это просто физическое напряжение.

— А Вилли и в самом деле богат? — спрашивает Рене де ла Тур.

— Думаю, да. Насколько сегодня вообще можно говорить о богатстве. Во всяком случае, он весь по уши в коммерции, и у него куча акций, которые растут в цене с каждым днем. А что?

— Я люблю богатых мужчин. — Рене смеется своим нежным сопрано. — Каждая дама любит богатых мужчин, — рявкает она, как заправский унтер на казарменном плацу.

— Я уже это заметил, — с горечью говорю я. — Богатый барышник лучше честного, но нищего служащего.

Рене трясется от смеха.

— Детка, богатство и честность плохо сочетаются! Во всяком случае, сегодня. Да и раньше, я думаю, — тоже.

— Разве что когда человек получает наследство или выигрывает в лотерею.

— Тоже вряд ли. Деньги портят характер — разве вы этого еще не поняли?

— Понял. Но почему же вы тогда придаете им такое значение?

— Потому что мне плевать на характер, — щебечет Рене жеманным голосом старой девы. — Я люблю комфорт и уверенность в завтрашнем дне.

Герда в безупречном сальто летит прямо на нас. Приземлившись в полуметре от меня, она смеется, раскачиваясь на носках.

— Рене врет, — заявляет она.

— А ты слышала, что она говорила?

— Каждая женщина врет, — произносит Рене ангельским голоском. — А если не врет, то грош ей цена.

— Аминь, — подает голос дрессировщик.

Герда поправляет волосы.

— Я закончила. Подожди меня, я переоденусь.

Она идет к двери с табличкой «Гардероб». Рене провожает ее взглядом.

— Хорошенькая, — произносит она деловым тоном. — Смотрите, как она держится. У нее правильная походка, для женщины это главное. Зад втянут, а не оттопырен. Акробаты это умеют.

— Да, мне уже приходилось слышать об этом. От одного знатока женщин и гранита. А как нужно правильно ходить?

— Нужно ходить так, как будто ты зажал ягодицами монету в пять марок и забыл про нее.

Я пытаюсь представить себе эту картину, но у меня ничего не получается: я слишком долго не видел монету в пять марок. Зато я знаю одну женщину, которая таким образом вытаскивает из стены небольшой гвоздь. Это фрау Бекман, подруга сапожника Карла Брилля, мощная баба, словно вылитая из стали. Карл выиграл с ней уже не одно пари. Я сам имел возможность непосредственно познакомиться с этим необычным искусством. В стену мастерской вбивается гвоздь средней величины, не очень глубоко, но так, чтобы потребовалось определенное усилие, чтобы выдернуть его пальцами. Потом распорядитель аттракциона будит фрау Бекман. Она появляется перед публикой — собутыльниками Карла — в легком халате, серьезная, трезвая и сосредоточенная. На шляпку гвоздя наматывается немного ваты, чтобы артистка не поранилась. Фрау Бекман становится за низенькую ширму, спиной к стене, слегка наклонившись вперед и, стыдливо закинув полы халата на спину, кладет руки на ширму. Потом, поерзав немного, чтобы нащупать и обхватить гвоздь своими окороками, резко напрягается, выпрямляется и расслабляется. В ту же секунду раздается звук падающего на пол гвоздя; из стены обычно сыплется немного штукатурки. Фрау Бекман молча, без каких бы то ни было проявлений триумфальных чувств, поворачивается и удаляется, поднявшись по лестнице в спальню, а Карл собирает законную дань со своих пораженных собратьев по игре в кегли. Весь аттракцион носит исключительно спортивный характер; никто не смотрит на фрау Бекман иначе как на мастера-рекордсмена. И никто не позволяет себе никаких шуточек по поводу увиденного. Фрау Бекман влепила бы любому остряку такую пощечину, что у того отлетела бы голова. Сила у нее богатырская; борчихи на ковре, в сравнении с ней, — малокровные дети.