Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 22)
Я вижу свою распухшую губу с запекшейся ранкой, прикасаюсь к ней, и кто-то напротив меня тоже прикасается к некой призрачной губе, которой нет. Я усмехаюсь, и этот несуществующий «кто-то» отвечает мне усмешкой. Я качаю головой, и он тоже качает своей несуществующей головой. Кто из нас кто? И что такое «я»?
7
Ризенфельд сдержал слово: весь двор заполнен памятниками и цоколями. Полированные гранитные надгробия привезли в деревянных ящиках и в чехлах из мешковины. Они — примадонны в нашем похоронном театре, и с ними нужно обращаться особенно бережно, потому что им противопоказаны любые повреждения и царапины.
Весь личный состав фирмы собрался во дворе — кто помочь при разгрузке, кто поглазеть. Даже фрау Кролль бродит по саду, придирчиво разглядывая памятники на предмет качества гранита и время от времени бросая печальные взгляды на обелиск, стоящий у двери, единственное, что осталось от приобретений ее покойного супруга.
Курт Бах руководит транспортировкой в свою мастерскую огромной глыбы песчаника, которой предстоит стать новым умирающим львом. Только на этот раз не согбенным, с признаками зубной боли на морде, а грозно ревущим из последних сил, с обломком копья в боку. Он предназначен для памятника павшим воинам из деревни Вюстринген, заказанный тамошним воинственным союзом бывших фронтовиков под командованием майора в отставке Волькенштайна. Этому Волькенштайну скорбящий лев показался слишком «бабским» символом. Он вообще предпочел бы льва с четырьмя огнедышащими головами.
Тут же выгружают и партию товаров с Вюртембергской металлической фабрики, прибывшую одновременно с надгробиями. На земле уже стоят в одну шеренгу четыре взлетающих орла, два бронзовых и два чугунных. Они были отлиты, чтобы увенчать памятники воинской славы и воодушевить немецкую молодежь на новую войну. Ибо, как убедительно объяснил майор в отставке Волькенштайн, когда-нибудь же мы наконец должны победить — и тогда пусть враги не ждут пощады! А пока орлы больше напоминают огромных кур, которые решили снести по паре яиц. Но стоит их водрузить на памятники, и они преобразятся. Генералы без мундиров тоже иногда выглядят как мелкие лавочники, и даже Волькенштайн в штатском похож скорее на разжиревшего учителя гимнастики. Внешний вид и субординация — альфа и омега нашего славного отечества.
Я, как заведующий отделом рекламы, слежу за правильной расстановкой памятников. Они должны стоять не как попало, не просто рядом, безотносительно друг к другу, а приветливыми группами, живописно расставленными по всему саду. Генрих Кролль против такого подхода. Он любит, когда камни выстроены, как солдаты; все остальные способы размещения товара кажутся ему сентиментальщиной. К счастью, он в таких вопросах всегда оказывается в меньшинстве. Даже его собственная мать против него. В сущности, она вообще — против него. Она до сих пор не понимает, как такое могло получиться — что Генрих ее сын, а не майорши Волькенштайн.
День выдался голубым и солнечным. Небо высится над городом гигантским шелковым шатром. Кроны деревьев еще дышат влажной утренней прохладой. Птицы щебечут так, как будто на свете нет больше ничего, кроме наступающего лета, гнезд и зарождающейся в них молодой жизни. Им нет никакого дела до того, что доллар все растет и разбухает, как мерзкий ядовитый гриб, и уже достиг отметки «пятьдесят тысяч». Как и до того, что в утренней газете сообщается о трех самоубийствах. Все трое — пенсионеры, и все трое выбрали классический для бедняков способ: открытый кран газовой плиты. Фрау Кубальке обнаружили на кухне лежащей перед плитой, с головой в духовке, чиновника финансового ведомства Хопфа — свежевыбритым, в последнем, безупречно вычищенном латаном-перелатаном костюме, с зажатыми в руке четырьмя давно обесценившимися тысячными банкнотами с красными штемпелями, словно входными билетами в Царство Небесное, а вдову Глас — в коридоре, рядом с разорванной сберегательной книжкой, сумма вклада на которой составляла пятьдесят тысяч марок. Красные штемпели на денежных купюрах Хопфа были его последней надеждой: многие верили в слух, что когда-нибудь немецкая марка будет ревальвирована. Откуда взялся этот слух, никто сказать не может. На банкнотах нигде не написано, что в один прекрасный день можно будет получить их эквивалент в золоте. Но даже если бы и было написано — государство, этот обманщик c дипломатическим иммунитетом, который сам ворует триллионами, но отправляет за решетку каждого, кто посмеет прикарманить хоть пять марок, нашло бы способ не платить. Только позавчера в газетах наконец было напечатано, что банкноты с красной печатью не дают их владельцам никаких дополнительных прав, — и вот уже первый ответ на эти разъяснения — объявление о смерти Хопфа.
Из мастерской гробовщика Вильке доносится стук молотка, словно там поселился огромный веселый дятел. Дела у Вильке идут превосходно: гроб в конце концов нужен каждому, даже самоубийце — время братских могил и брезентовых полотнищ вместо гробов закончилось вместе с войной. Покойники опять гниют в соответствии со своим социальным статусом, в недолговечном деревянном гробу, в саване или во фраке без спинки или в белом крепдешиновом платье. А булочник Нибур даже со всеми своими орденами и нагрудными знаками всех союзов, членом которых он был; на этом настояла его жена. Она, кроме того, положила ему в гроб копию знамени певческого союза «Единство». Он был в этом союзе вторым тенором. Каждую субботу он исправно орал «Молчание леса» и «Гордо реет черно-бело-красный флаг»[15], накачиваясь пивом до умопомрачения, а потом шел домой лупить жену. Человек с чистой душой и открытым сердцем, как сказал о нем священник в своей надгробной речи.
Генрих Кролль, к счастью, укатил в десять часов на велосипеде в очередной рейд по деревням. Такое обилие свежего гранита щекочет его коммерческую жилку: ему не терпится сбагрить его скорбящим родственникам.
Теперь мы можем развернуться. Для начала мы делаем перерыв и охотно принимаем предложение подкрепиться кофе и бутербродами с ливерной колбасой. У ворот появляется Лиза. На ней ярко-красное шелковое платье. Фрау Кролль выпроваживает ее одним взглядом. Она терпеть не может Лизу, хотя ханжой ее не назовешь.
— Грязная лахудра! — произносит она с дальним прицелом.
И Георг тут же попадается на удочку.
— Грязная? Почему это она грязная?
— Конечно, грязная! Ты что, не видишь? Немытая, зато расфуфыренная, как кукла.
Я вижу, что ее слова заронили в душу Георга зерно сомнения. Какому нормальному мужчине захочется иметь любовницу-грязнулю, если, конечно, он не извращенец. В глазах его матушки на секунду вспыхивает огонь триумфа; но она сразу же меняет тему. Я с тайным восторгом смотрю на нее. Она — как полководец, делающий ставку на мобильные ударные группы: быстро наносит удар, и, прежде чем противник успеет приготовиться к обороне, ее уже и след простыл. Я допускаю, что Лиза — неряха, но чтобы она была настолько уж грязной — это, по-моему, преувеличение.
Из дома выпархивают три дочери фельдфебеля, маленькие, круглые и проворные, все — швеи, как и их мать. Их машинки целыми днями жужжат, не умолкая. Сейчас они, щебеча в три голоса, поскакали куда-то со свертками в руках. В свертках — запредельно дорогие шелковые рубашки для каких-то барышников. Кнопф, старый вояка, не дает на хозяйство ни пфеннига из своей пенсии; о пропитании семьи должны заботиться жена и дочери.
Мы осторожно распаковываем два черных гранитных креста. Их следовало бы поставить у входа в контору, чтобы они выполняли важную представительскую функцию — свидетельствовали о респектабельности фирмы, и зимой мы бы так и поступили. Но сейчас май, и наш двор, как ни странно, — излюбленное место сборищ кошек и влюбленных. Кошки начинают свои душераздирающие концерты и гонки посреди надгробий и цементных обрамлений еще в феврале, а влюбленные появляются сразу же, как только становится достаточно тепло для любви под открытым небом; а для любви не бывает слишком холодно. Хакенштрассе — улица тихая и уединенная, сад наш — старый и просторный, а калитка словно приглашает всех желающих войти. Несколько зловещая выставка не смущает парочки; она, напротив, как будто даже усиливает остроту ощущений. Всего две недели назад капеллан из деревни Халле, который, как все Божии люди, привык вставать с курами, явился к нам в семь часов утра, чтобы приобрести четыре самых маленьких надгробия для сестер милосердия, умерших в течение года. Когда я, еще не проснувшись как следует, повел его в сад, то чудом успел вовремя сорвать с перекладины нашего полированного гранитного креста розовые трусики, забытые ночью какой-то страстной парочкой и развевавшиеся, как знамя. Это занятие — сеять жизнь посреди атрибутов смерти — в широком, поэтическом смысле, без сомнения, заключает в себе нечто примиряющее, и член нашего литературного клуба Отто Бамбус, увлеченный стихосложением школьный учитель, тут же украл у меня идею, когда я рассказал ему о происшествии, и воплотил ее в элегии, построенной на космическом юморе. Но если отвлечься от поэтической составляющей, подобное явление вряд ли благоприятствует успеху нашего дела, особенно в сочетании с валяющейся рядом пустой бутылкой из-под водки.