Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 21)
Бледная зарница вспыхивает над парком, и через какое-то время ей отвечает слабый глухой рокот. Наша комната, словно залитая светом каюта, плывет сквозь ночь, которая становится все более зловещей, — словно где-то гремят оковами пленные великаны, грозя сорваться с цепи и уничтожить племя карликов, сумевших на время покорить их. Ярко освещенная каюта во мраке, книги и три упорядоченных ума в доме, где, точно в пчелиных сотах, заперта многоликая жуть, мерцающая в расстроенных мозгах болотными огнями! А что если сейчас вдруг во все эти несчастные головы одновременно ударит молния и пронзит их светом познания и объединит их в едином мятеже, и они взломают замки и запоры и хлынут серой волной по лестнице, окружат освещенную каюту и решительно, твердым духом, сметут ее за борт, в штормовую ночь, в грозную безымянную бесконечность, взирающую сквозь эту ночь?
Я поворачиваюсь. Столп веры и столп науки сидят под лампой, осеняющей их своим светом. Для них мир — не подспудная тревога и страх, не рокот, рождающийся в неведомых недрах, не зарницы в ледяных просторах эфира; это мужи веры и науки, вооруженные отвесами и лотами, весами и мерками — каждый своими, но это их не смущает, они уверены в себе, у них есть имена и названия, которые они, как этикетки, могут наклеивать на любые предметы и явления; они хорошо спят, у них есть цель, и этого им достаточно, и даже леденящий душу страх, черный занавес перед самоубийством, покорно занимает отведенное ему место в их жизни; ему дали имя, его классифицировали и тем самым обезопасили. Убивает лишь безымянное или то, что взломало, разрушило свое имя.
— Уже сверкает, — говорю я.
Доктор поднимает голову.
— В самом деле.
Он как раз объясняет Бодендику суть шизофрении, болезни Изабеллы. От риторического усердия его темное лицо раскраснелось. Он рассказывает, как больные с таким диагнозом мгновенно, за считанные секунды, перепрыгивают из одной личности в другую и что в прошлом их считали то ясновидцами и святыми, то одержимыми дьяволом и испытывали перед ними суеверный страх. Он разглагольствует о причинах болезни, а мне вдруг приходит в голову: откуда он все это знает и почему называет это болезнью? Может быть, это, наоборот, стоит считать особым даром? Ведь в каждом нормальном человеке живет с десяток личностей. Разница лишь в том, что здоровый их подавляет, а больной выпускает на свободу. И кто из них вообще болен?
Я возвращаюсь к столу и залпом выпиваю свой бокал. Бодендик взирает на меня благосклонно, Вернике — равнодушно, так, как врач смотрит на пациента, совершенно неинтересного с точки зрения медицинской науки. Я наконец чувствую действие вина и только теперь замечаю, что это и в самом деле превосходное вино, зрелое, с законченным, устоявшимся вкусом. В нем уже нет хаоса, думаю я, оно претворило его в гармонию. Претворило, но не заменило. Оно не уступило ему, не отступило перед ним. Я вдруг на секунду ощущаю прилив невыразимого счастья. Значит, это возможно, думаю я. Значит его можно трансформировать! Значит не обязательно должно быть либо одно, либо другое. Возможно одно
Еще одна бледная зарница вспыхивает в окне и гаснет. Доктор встает из-за стола.
— Гроза начинается. Мне надо идти в другое отделение, к особо тяжелым.
Особо тяжелые — это те, кто никогда не выходит из палаты. Они сидят взаперти до самой смерти, в помещениях с привинченной к полу мебелью, с зарешеченными окнами и дверями, которые отпираются ключом лишь снаружи. Они содержатся в клетках, как опасные хищники, и никто не любит о них говорить.
Вернике смотрит на меня.
— Что у вас с губой?
— Ничего страшного. Нечаянно прокусил во сне.
Бодендик смеется. Открывается дверь, и сестра вносит на подносе еще одну бутылку вина с тремя бокалами. Вернике вместе с ней покидает комнату. Бодендик берет бутылку и наполняет свой бокал. Теперь я понимаю, почему он предложил Вернике выпить с нами; сестра-начальница тут же прислала нам еще одну бутылку: одной было бы недостаточно для трех мужчин. Старый пройдоха! Повторил чудо насыщения пяти тысяч во время Нагорной проповеди. Из одного бокала для Вернике он сотворил целую бутылку для себя.
— Вы, наверное, больше уже не хотите вина? — спрашивает он.
— Нет, хочу! — отвечаю я и сажусь за стол. — Я как раз вошел во вкус. Это вы открыли мне глаза на хорошее вино. Примите мою сердечную благодарность.
Бодендик с кисло-сладкой улыбкой вновь достает бутылку из ведерка со льдом, внимательно изучает этикетку и наливает мне — четверть бокала. Свой он наполняет до краев. Я спокойно беру у него из рук бутылку и наливаю себе столько же.
— Господин викарий, — говорю я. — В некоторых вещах мы с вами не такие уж разные, как может показаться.
Бодендик вдруг разражается веселым смехом. Лицо его расцветает как майская роза.
— Ваше здоровье! — произносит он елейным голосом.
Гроза, злобно ворча, ходит по кругу, то приближается, то отдаляется. Молнии рассекают небо, как беззвучные удары сабель. Я сижу у окна в своей комнате. Передо мной, в корзине для бумаг, сделанной из настоящей слоновьей ноги, которую мне год назад подарил путешественник Ганс Ледерман, сын портного Ледермана, покоятся обрывки писем Эрны.
С Эрной покончено. Я мысленно перечислил все ее отрицательные качества; я уничтожил ее в себе эмоционально и ментально, а на десерт прочел несколько глав Шопенгауэра и Ницше. И все же я предпочел бы вместо этого иметь смокинг, автомобиль и собственного шофера и заявиться сейчас в компании двух-трех известных актрис во всеоружии нескольких сотен миллионов в кармане в «Красную мельницу» и морально раздавить эту змею. Несколько секунд я представляю себе, как она читает в утренней газете о том, что я отхватил в лотерее самый крупный выигрыш, или как я чуть не погиб, геройски спасая детей в охваченном огнем доме. Но тут в окне Лизы вдруг загорается свет.
Она открывает окно и подает какие-то знаки. У меня в комнате темно, и видеть меня она не может; значит, эти знаки адресованы не мне. Она что-то беззвучно говорит, показывает на себя, потом на наш дом и кивает. После этого свет в ее окне гаснет.
Я осторожно высовываюсь из окна. Уже полночь, и света нет ни в одном окне. Открыто лишь окно Георга Кролля.
Ждать мне приходится не долго. Через несколько минут дверь в доме напротив открывается, Лиза в легком пестром платье выходит из подъезда, воровато озирается и перебегает на другую сторону улицы. Туфли она несет в руке, чтобы не слышны были ее шаги. Еще через секунду я слышу, как кто-то тихо открывает нашу входную дверь. Это может быть только Георг. На двери, вверху, имеется колокольчик, и чтобы открыть ее без шума, нужно встать на стул, придержать рукой колокольчик и надавить коленом на дверную ручку — акробатический этюд, требующий трезвости и четкой координации движений. А я знаю, что Георг сегодня вечером не пил.
Снизу доносится приглушенное бормотанье, потом стук каблучков. Лиза, эта кокетливая коза, уже успела надеть туфли, чтобы выглядеть более соблазнительно. Дверь в комнату Георга с едва слышным вздохом закрывается. Кто бы мог подумать! Георг, эта тихоня! Когда он успел?
Гроза тем временем опять возвращается. Раскаты грома усиливаются, и вдруг на мостовую низвергается настоящий водопад, — во все стороны брызжут серебряные талеры, и снизу веет живительной прохладой. Я высовываюсь из окна и смотрю на это буйство водяной стихии. Вода уже несется по сточным желобам; сверкают молнии, и в этих вспышках я вижу голые руки Лизы, которые тянутся к дождю из окна комнаты Георга, ее голову, потом слышу ее сиплый голос. Лысина Георга не видна в проеме окна. Георг — не самый восторженный любитель природы.
Калитка в сад распахивается от удара кулака. Фельдфебель Кнопф, промокший до нитки, шатаясь, входит во двор. Вода ручьями льет с его фуражки. Слава Богу, в такую погоду мне не надо бегать за ним с ведром воды, устраняя следы его свинства! Но Кнопф, к моему удивлению, изменяет своей привычке. Даже не удостоив взглядом свою жертву, черный обелиск, он с руганью, отмахиваясь от дождя, как он назойливых комаров, бросается в дом. Вода — его заклятый враг.
Я беру слоновью ногу и высыпаю ее содержимое на улицу. Дождь мгновенно уносит прочь любовную чушь Эрны. Деньги победили. Как всегда, хотя сегодня они ничего не стоят. Я иду к другому окну и смотрю в сад. Праздник дождя там в полном разгаре — зеленая бесстыдно-целомудренная оргия оплодотворения. В свете зарниц я вижу надгробную плиту самоубийцы. Она отставлена в сторону, уже выбитая надпись поблескивает золотом. Я закрываю окно и включаю свет. Снизу доносится невнятное бормотание Георга и Лизы. Моя комната кажется мне вдруг страшно пустой. Я опять открываю окно, слушаю анонимный концерт водяных струй и принимаю решение попросить у книготорговца Бауэра в качестве гонорара за последние уроки какую-нибудь книгу о йоге, самоотречении и самодостаточности. Говорят, с помощью дыхательной гимнастики можно добиться потрясающих результатов.
Уже собравшись лечь спать, я прохожу мимо зеркала и вдруг останавливаюсь перед ним. Что же тут — реальность? Откуда берется перспектива, которой, в сущности, нет, глубина пространства, которая не более чем иллюзия, само пространство, которое на самом деле — плоскость? И кто этот тип, который смотрит на меня оттуда, хотя его там нет?