Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 17)

— Спасибо за цветы! А вы, сычи кладбищенские, оказывается, можете быть и кавалерами!

Довольная собственной шуткой, она корчится от смеха, демонстрируя свой разбойничий оскал. Потом достает из конверта записку.

— «Сударыня»! — язвительно каркает она. — «Один из поклонников вашей красоты дерзает положить к вашим ногам эти розы»! — Она переводит дыхание. — И адрес: «Цирцее, Хакенштрассе 5». Что это такое — Цирцея?

— Это женщина, которая превращает мужчин в свиней.

Лиза, явно польщенная, сияет как медный котелок. Кажется, будто вместе с ней сияет весь дом. «Нет, это не Георг, — думаю я. — Он еще пока не сошел с ума».

— А от кого письмо? — спрашиваю я.

— От Александра Ризенфельда! — презрительно фыркает Лиза. — Обратный адрес: «Кролль & сыновья. Ризенфельду»! Умора! Это тот противный коротышка, с которым вы были в «Красной мельнице»?

— Он совсем не коротышка и не противный, — отвечаю я. — Он очень даже высокий, когда сидит, и настоящий мужчина. А главное, он — миллиардер!

Лиза на секунду задумывается. Потом, помахав рукой, исчезает. Я закрываю окно. Мне вдруг без всякой причины вспоминается Эрна. Я, нервно насвистывая, направляюсь к сараю, где работает скульптор Курт Бах.

Он сидит с гитарой на ступеньках сарая. За спиной у него маячит полуготовый лев из песчаника для воинского надгробия. Обычная умирающая кошка, скривившая морду от зубной боли.

— Курт, — говорю я. — Если бы тебе предложили прямо сейчас исполнить любое твое желание — что бы ты пожелал?

— Тысячу долларов, — не раздумывая, отвечает Курт и берет звонкий аккорд.

— Тьфу на тебя! Я думал, ты идеалист!

— Я и есть идеалист. Поэтому мне и нужна тысяча долларов. Зачем мне просить идеализма? У меня его и так — выше крыши. Чего мне не хватает, так это денег.

На это трудно что-либо возразить. Железная логика.

— А что бы ты стал делать с деньгами? — продолжаю я допытываться, все еще на что-то надеясь.

— Я бы купил себе целый квартал доходных домов и жил бы на квартирную плату.

— И тебе не стыдно? Неужели это предел твоих мечтаний? Кстати, на квартирную плату ты бы жить не смог: слишком низкие цены на жилье! А повышать ты их не можешь. Тебе бы не на что было даже содержать эти дома, и поэтому ты бы их очень скоро продал.

— Ну нет уж! Я бы их ни за что не стал продавать! Я бы подождал, когда кончится инфляция и опять вернутся нормальные цены, и я бы начал грести денежки лопатой. — Курт берет очередной аккорд. — Да, дома́!.. — произносит он мечтательно, словно рассуждая о Микельанджело. — Сегодня можно уже за сто долларов купить дом, который раньше стоил сорок тысяч золотых марок. Вот это были бы заработки! Почему у меня нет в Америке бездетного дядюшки?

— С тобой можно сдохнуть от тоски! — говорю я разочарованно. — Ты, я смотрю, в одночасье опустился до жалкого материалиста. Домовладелец! А как же бессмертная душа?

— Да, домовладелец и скульптор. — Бах выдает эффектное глиссандо. Над головой у него гробовщик Вильке в такт мелодии колотит молотком. Он спешно мастерит белый детский гробик по особому тарифу — с надбавкой за срочность. — Тогда мне не надо было бы делать для вас этих чертовых умирающих львов и взлетающих орлов! Никаких зверей! Никаких птиц! Зверями и птицами нужно питаться или любоваться. Они мне уже осточертели! Особенно героические.

Он начинает наигрывать «Охотника из Курпфальца». Я вижу, что сегодня от него не добиться нормального разговора. Во всяком случае, такого, за которым забывают о неверных подружках.

— В чем смысл жизни? — спрашиваю я уже на ходу.

— Спать, жрать и девок драть.

Махнув рукой, я иду назад. Заметив, что шагаю в такт ударам молотка Вильке, я изменяю ритм шагов.

В подворотне стоит Лиза. В руке у нее букет роз.

— На! Возьми! Мне это не понадобится.

— Почему? У тебя что, совсем нет чувства прекрасного?

— Слава Богу, нет. Я не корова. Ризенфельд! — Она хохочет своим басом вышибалы. — Передай этому парню, что я не из тех, кому нужно дарить цветы.

— А что тебе нужно дарить?

— Украшения, — отвечает Лиза. — Что же еще?

— А платья?

— Платья дарят уже потом, когда сходятся поближе. — Она впивается в меня взглядом. — Вид у тебя — прямо заплакать можно от жалости! Хочешь, я тебя взбодрю?

— Спасибо, — отвечаю я. — Бодрости мне и без тебя хватает. Можешь спокойно идти одна на свой коктейль в «Красную мельницу».

— А я не про «Красную мельницу». Ты все еще играешь на органе для этих психов?

— Да, — изумленно отвечаю я. — А ты откуда знаешь?

— Да так, слышала. Знаешь, я бы как-нибудь сходила с тобой в дурдом.

— Не волнуйся, еще успеешь туда попасть. Без меня.

— Это мы еще посмотрим, кто из нас туда раньше попадет, — небрежно говорит Лиза и кладет букет на один из памятников. — Забирай этот веник! Дома он мне совсем ни к чему. Муженек у меня больно ревнивый.

— Правда?

— А то нет! Как бритва! Да и что тут удивительного?

Я не понимаю, как бритва может быть ревнивой; но образ довольно убедительный.

— Если у тебя такой ревнивый муж, как же ты можешь уходить по вечерам из дома? — спрашиваю я.

— Он же по ночам режет своих лошадей. Так что за меня не беспокойся.

— А когда он не режет?

— Тогда я подрабатываю гардеробщицей в «Красной мельнице».

— В самом деле?

— Ну ты и тупой! — удивляется Лиза. — Прямо как мой Ватцек!

— А как же эти платья и украшения?

— Всё дешевое и ненастоящее, — ухмыляется Лиза. — Он верит. Как и все мужья. Короче, бери себе этот веник. Пошли его какой-нибудь глупой телке. Ты как раз похож на тех дурней, что рассылают цветы.

— Плохо же ты меня знаешь!

Смерив меня загадочным взглядом через плечо, она идет обратно к своему дому, широко шагая красивыми ногами, обутыми в стоптанные красные туфли с помпонами. На одной из туфель помпон оторван.

Розы смутно алеют в сумерках. Роскошный букет. Ризенфельд не поскупился. Не меньше пятидесяти тысяч, прикидываю я на глаз, воровато озираюсь, потом беру букет и иду в свою комнату.

В окно смотрит синий вечер. По стенам моей каморки бродят тени и скачут лунные блики. В горло мне вдруг холодными пальцами впивается одиночество. Я знаю, что все это вздор, что я не более одинок, чем бык в бычьем стаде, но что мне делать? Одиночество — это вовсе не недостаток общения. Мне вдруг приходит мысль, что вчера я, пожалуй, погорячился с Эрной. Может, все разрешилось бы как-нибудь мирно и безобидно. Тем более что она явно испытывала муки ревности; это звучало в каждом ее слове. А ревность — признак любви, это знает каждый.

Я смотрю невидящим взглядом в окно и понимаю, что ревность и любовь — разные вещи, но это ничего не меняет. Сумерки выворачивают мысли наизнанку, и с женщинами нельзя спорить, говорит Георг. А именно это я и сделал! С чувством раскаяния я перевожу взгляд на розы, своим благоуханием превратившие комнату в грот Венеры из «Тангейзера». Душа моя млеет от внезапного прилива всепростительной и всепримиряющей кротости и надежды. Я торопливо пишу несколько строк, кладу листок в конверт, даже не перечитав написанного, и иду в контору за дорогой папиросной бумагой, в которой нам прислали последнюю партию фарфоровых ангелов. Завернув розы, я отправляюсь на поиски Фрица, самого юного отпрыска фирмы Кролль. Ему двенадцать лет.

— Фриц, — говорю я. — Хочешь заработать две тысячи?

— Ладно уж, давайте ваш букет, — отвечает Фриц. — Адрес тот же?

— Да.

Он мигом исчезает с моими розами. Это уже третья ясная голова за сегодняшний вечер. Все знают, чего хотят — Курт, Лиза, Фриц; только я никак не пойму, что мне нужно. Во всяком случае, не Эрна; это доходит до меня в тот самый момент, когда Фриц уже вне досягаемости. Но что мне нужно? Где алтари? Где боги? Где жертвы? Я принимаю решение все же сходить на Моцарта. Даже в одиночестве. Даже если от музыки мне станет еще хуже.

Когда я возвращаюсь с концерта, звезды горят уже на самой вершине небосклона. Мои шаги гулко отдаются в тишине спящих улочек. Я радостно возбужден. Быстро открыв дверь конторы и включив свет, я застываю на пороге. На столе лежат розы и мое письмо. Нераспечатанное. А рядом записка, оставленная Фрицем: «Дама сказала, что теперь придет только на ваши похороны. Фриц».

На мои похороны! Не в бровь, а в глаз! Это же надо было так опозориться! Я не знаю, куда себя девать от стыда и злости. Бросив записку в холодную печь, я сажусь в кресло и погружаюсь в мрачные раздумья. Злость пересиливает стыд. Как всегда, когда и в самом деле есть чего стыдиться и понимаешь, что иначе и быть не могло. Я пишу еще одно письмо, беру розы и иду в «Красную мельницу».

— Передайте это, пожалуйста, фройляйн Герде Шнайдер, — говорю я швейцару. — Акробатке.

Тот, осияв меня золотым блеском своей ливреи, смотрит на меня так, как будто я сделал ему неприличное предложение. Потом величественным жестом большого пальца указывает через плечо назад.

— Обратитесь к посыльному!

Я нахожу посыльного и даю ему инструкции.