Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 10)
Я встаю со скамейки и иду за ней. Мне немного не по себе. А что если кто-нибудь из сестер шпионил за мной и мне сейчас скажут, что я могу разговаривать только с шестидесятилетними пациентками или что я вообще уволен, хотя главный врач говорил, что общение полезно для Изабеллы.
Сестра-начальница принимает меня в комнате для посетителей. Здесь пахнет мастикой, добродетелью и мылом. Сюда не проникает ни капли весны. Начальница, худая, энергичная женщина, встречает меня приветливой улыбкой; он считает меня безупречным христианином, любящим Бога и верящим в церковь.
— Скоро уже май, — говорит она и смотрит мне прямо в глаза.
— Да, — отвечаю я, изучая белоснежные занавески и голый, блестящий пол.
— Мы подумали, не попробовать ли нам отслужить молебен Деве Марии...
Я облегченно вздыхаю.
— В городе во всех церквях каждый вечер в восемь часов совершается майский молебен Деве Марии, — продолжает она.
Я киваю. Я знаю, что такое майский молебен Деве Марии — клубы ладана в сумерках, блеск дароносицы, а после службы молодежь еще долго веселится на площадях под старыми деревьями, в которых жужжат майские жуки. Сам я, правда, никогда не хожу на эти молебны, но хорошо помню их со своей довоенной юности. С ними связаны мои первые впечатления от общения с молоденькими девушками. Все было так волнующе, загадочно и безобидно. Но я не собираюсь являться сюда каждый вечер в течение всего месяца к восьми часам и играть на органе.
— Мы хотели бы совершать молебен хотя бы по воскресеньям, — говорит начальница. — Праздничный, с органом и Te Deum[8]. Обычный молебен для сестер мы и так будем служить каждый вечер.
Я обдумываю ее предложение. Воскресными вечерами в городе все равно тоскливо, а молебен длится не более часа.
— Правда, мы не можем предложить вам достойную плату... — продолжает она. — Лишь ту же сумму, что и за мессу. Это ведь сегодня уже очень небольшая сумма, да?
— Да, сегодня это уже очень небольшая сумма. У нас там инфляция...
— Да, я знаю, — растерянно произносит она. — Церковные власти, к сожалению, за ней не поспевают. Там мыслят другими временными категориями — веками... И нам приходится с этим мириться. Мы ведь, в конце концов, делаем свое дело не ради денег, а ради Господа. Не правда ли?
— Можно ведь и объединить эти два мотива, — отвечаю я. — И это было бы вдвойне приятное чувство.
Она вздыхает.
— Мы зависим от решений церковных властей, а они принимаются раз в год и не чаще.
— И в отношении жалованья пасторов, каноников и самого епископа тоже? — спрашиваю я.
— Этого я не знаю, — отвечает она, покраснев. — Но полагаю, что да.
Я тем временем уже принял свое решение.
— Сегодня вечером я, к сожалению, не могу: у нас важное деловое совещание.
— А сегодня и не нужно, сегодня ведь еще апрель. Вот в следующее воскресенье — или, если у вас нет возможности в воскресенье — может быть, на неделе? Как было бы хорошо хотя бы время от времени совершать настоящий молебен! Дева Мария не оставит вас без награды.
— Это уж точно. Есть только одна маленькая загвоздка: с ужином. Восемь часов как раз такое неудачное время — до восьми не успеть, а после восьми уже будет поздно.
— О, с этим как раз все гораздо проще! Если хотите, вы можете ужинать у нас. Его преподобие тоже ужинает здесь. Может, это и есть выход для нас обоих?
Для меня, во всяком случае, это самый лучший выход. Кормят здесь почти не хуже, чем у Эдуарда, а если я, к тому же, буду ужинать со священником, то мне наверняка перепадет и глоток вина. Поскольку абонемент у Эдуарда по воскресеньям не действует, это был бы даже шикарный выход.
— Хорошо, — говорю я. — Я попробую. Вопрос о деньгах будем считать закрытым.
Сестра-начальница облегченно вздыхает.
— Да вознаградит вас Господь!
Я возвращаюсь в сад. Дорожки уже опустели. Я еще некоторое время жду, не мелькнет ли где-нибудь желтый парус шантунгского шелка. Потом колокола городских церквей начинают отбивать полдень, и я знаю, что Изабеллу ждет послеобеденный сон, а потом доктор и до четырех часов мне здесь делать нечего. Я прохожу через ворота и спускаюсь с холма. Внизу раскинулся город со своими зеленоватыми, покрытыми патиной башнями и дымящимися печными трубами. По обе стороны каштановой аллеи расстилаются поля, на которых по воскресеньям трудятся неопасные тихопомешанные. Дом умалишенных — государственно-частное заведение. Частные пациенты, разумеется, не обязаны работать. За полями начинается лес с ручьями, прудами и полянами. Мальчишкой я ловил там рыбу, саламандр и бабочек. С тех пор прошло всего десять лет, но у меня такое чувство, как будто все это было в какой-то другой жизни, в какую-то пропавшую без вести эпоху, в которой бытие протекало спокойно, органично и последовательно, все было взаимосвязано, с самого детства. Война положила этому конец; с 1914 года мы живем какими-то клочками то одной, то другой, то третьей жизни; они совершенно не связаны друг с другом. Поэтому мне не так уж трудно понять Изабеллу с ее разными жизнями; правда, она чуть ли не в более выигрышном положении, чем мы: живя одной жизнью, она забывает все остальные. У нас же они перемешаны — детство, оборванное войной, годы лишений и годы обмана, годы в окопах и годы жадного упоения жизнью; от всего осталось понемногу, и эти остатки не дают покоя. Их не отодвинешь в сторону. Они то и дело неожиданно всплывают и заявляют о своих правах, неумолимые и непримиримые враги — чистые небеса детства и опыт убийства, потерянная юность и цинизм ранней зрелости.
4
Мы сидим в конторе и ждем Ризенфельда. На ужин мы ели гороховый суп. Такой густой, что ложка в нем стояла как вкопанная. Кроме того, мы ели мясо, с которым его варили, — свиные ножки, свиные уши и по куску грудинки. Нам нужна была жирная пища, чтобы покрыть стенки наших желудков защитным антиалкогольным слоем: нам сегодня никак нельзя опьянеть раньше Ризенфельда. Поэтому матушка Кролль лично приготовила нам ужин, а на десерт заставила нас еще съесть по порции жирного голландского сыра. На карту поставлено будущее фирмы. Мы должны вырвать у Ризенфельда партию гранита, даже если нам для этого придется ползти перед ним до самого дома на коленях. Мрамор, известняк-ракушечник и песчаник у нас еще есть, — нам позарез нужен гранит, это птичье молоко в ассортименте ритуальных услуг.
Генрих Кролль был заблаговременно нейтрализован. Эту неоценимую услугу нам оказал гробовщик Вильке. Мы дали ему две бутылки водки, и он перед ужином пригласил Генриха на партию в скат с бесплатной выпивкой. Генрих, конечно же, клюнул; он не в силах устоять перед соблазном, когда есть шанс получить что-нибудь бесплатно, и в таких случаях пьет жадно и быстро. К тому же, он, как и каждый национал-патриот, считает себя большим мастером по части выпивки, которого трудно перепить. На самом деле он быстро пьянеет, причем хмель валит его с ног обычно очень неожиданно. Казалось бы, еще пару минут назад он был готов в одиночку кулаками выпроводить всю социал-демократическую партию из рейхстага, — и вот уже храпит с открытым ртом и не реагирует даже на команду: «Встать! Бегом марш!» Особенно, если пьет на голодный желудок, как мы устроили это сегодня. Сейчас он, обезвреженный, мирно спит на мягких опилках в дубовом гробу, в мастерской Вильке. Мы не стали переносить его на кровать, чтобы он, не дай Бог, не проснулся. Вильке же сидит этажом ниже, в мастерской нашего скульптора Курта Баха, и играет с ним в домино. Это их любимая игра, потому что она не требует особых умственных усилий и не мешает думать. Дополняет эту идиллию целая бутылка водки с четвертью, которая осталась после поражения Генриха и которую Вильке отказался возвращать, объявив ее своим гонораром за выполненную миссию.
Партию гранита, которую нам предстоит вырвать у Ризенфельда, мы, конечно, не можем оплатить вперед. У нас никогда не бывает в наличии столько денег, а держать их в банке было бы безумием, потому что там они тают как снег в июне. Поэтому мы хотим выдать Ризенфельду вексель с трехмесячным сроком платежа. Иными словами, мы хотим получить гранит даром.
Но Ризенфельд естественно не должен оказаться в роли пострадавшего. Эта акула, промышляющая в море человеческих слез, желает зарабатывать, как и всякий честный коммерсант. Поэтому он должен в тот же день отнести полученный вексель в свой или наш банк и попросить дисконтировать его. Банк, убедившись в платежеспособности Ризенфельда и фирмы «Надгробные памятники. Генрих Кролль & сыновья», выплачивает сумму, удержав пару процентов за операцию. Мы тут же возвращаем эти проценты Ризенфельду, и он, таким образом, получает стопроцентную предоплату за товар. Мы с ним в расчете. Но и банк ничего не теряет. Он сразу же передает вексель рейхсбанку, который точно так же оплачивает его, как это произошло с Ризенфельдом. Вексель же остается в рейхсбанке до наступления срока его погашения. Сколько он к тому времени будет стоить, нетрудно себе представить.
Это фокус мы применяем с 1922 года. До того мы работали так же, как Генрих Кролль, и чуть не обанкротились. Когда мы, распродав почти весь свой товар, с изумлением увидели, что у нас ничего нет, кроме бесполезного банковского счета и нескольких чемоданов с банкнотами, которые не годились даже на то, чтобы оклеить ими наш контору, мы попробовали как можно быстрее продавать и снова закупать товар. Но инфляция играючи опережала нас. С момента продажи памятников и получения платы за них проходило слишком много времени — деньги успевали обесцениться настолько, что даже самая удачная сделка становилась убыточной. И только когда мы начали расплачиваться векселями, дело сдвинулось с мертвой точки. Мы, правда, и сейчас еще почти ничего не зарабатываем; но мы хотя бы можем на это жить. Поскольку каждое предприятие Германии финансирует свою деятельность именно таким способом, рейхсбанку приходится постоянно печатать деньги, не имеющие золотого покрытия, и от этого курс падает все быстрее. Правительство это, похоже, вполне устраивает; оно таким образом избавляется от государственного долга. Больше всех страдают от этого те, кто не может платить векселями, те, кто вынужден продавать свое последнее имущество, — мелкие торговцы, рабочие, пенсионеры, банковские активы и сберегательные вклады которых тают у них на глазах, и служащие и чиновники, существующие на жалованье, которого не хватает даже на покупку пары башмаков. Зарабатывают только барышники, скупщики валюты, иностранцы, которые за пару долларов, крон или злотых могут купить все, что захотят, да крупные предприниматели, фабриканты и биржевые спекулянты, богатство которых растет как на дрожжах. Для них всё — практически бесплатно. Идет великая распродажа прежних ценностей — конец эры вкладчиков, честных доходов и порядочности. Стервятники слетаются со всех сторон, и сухим из воды выходит лишь тот, кто может делать долги. Потому что долги улетучиваются сами по себе.