Эрих Людендорф – Тотальная война. Выход из позиционного тупика (страница 112)

На этих основаниях государствам Антанты также было предложено принять участие в общих мирных переговорах, причем им был предоставлен срок до 10 часов вечера 4 января.

Руководящий дипломат четверного союза граф Чернин разъясняет ныне, что если бы Антанта в то время выразила готовность на заключение общего мира, то принцип «без аннексий» был бы осуществлен полностью.

Право самоопределения народов получило неясное и не отвечающее германским интересам толкование.

Вместо простых и определенных требований был выставлен целый ряд точек зрения, требовавших продолжительного обсуждения. Приглашение Антанты также могло вызвать лишь задержку, так как не имело никаких шансов быть принятым. Все это не соответствовало постановлениям, принятым 18 декабря в совещании под председательством его величества. Наше будущее на востоке было поставлено под сомнение. Теперь уже нельзя было предвидеть, как будут держаться латыши; невероятно возросла опасность, что Литва и Белоруссия ускользнут к Польше; последнее, в общем, довольно хорошо отвечало интересам Австро-Венгрии. О необходимости военного обеспечения границ совершенно не думали. Я говорил с генералом Гофманом и выразил ему сожаление, что переговоры приняли такой оборот. Но он мне совершенно резонно ответил, что он предполагал, что именно так все и было решено 18 декабря в Крейцнахе. Тогда я ему разъяснил, что мы никоим образом об этом осведомлены не были, и поручил ему, уже по установлении четырнадцатидневного срока, настоять, чтобы статс-секретарь фон Кюльман по меньшей мере обеспечил наши планы относительно Курляндии и Литвы и сохранил за нами возможность присоединения оборонительной полосы от Польши в соответствии с существовавшими до сих пор, на основании указаний его величества и соглашений с имперским канцлером, представлениями об интересах империи. После заявления генерала Гофмана статс-секретарь фон Кюльман в курляндском и литовском вопросах занял позицию, приближающуюся к принятым в Крейцнахе соглашениям; этим он, несомненно, вошел в известное противоречие с графом Черниным. Последний, чтобы нажать на статс-секретаря фон Кюльмана, стал совершенно непонятным образом угрожать заключением Австро-Венгрией сепаратного мира. В общем, для ведения переговоров явилось помехой, что предварительно державы четверного союза не вошли ни в какие соглашения.

В речах большевистских представителей России с самого начала просвечивало, что Антанта стремится затянуть переговоры и что сами большевики рассчитывают на поддержку Антанты на своем пути к достижению всемирной революции. Они стремились превратить брестские переговоры в широкий агитационный поход для пропаганды своих идей. По нашим внутренним условиям это представляло большую опасность, так как только очень немногие понимали силу разлагающего влияния большевизма в социальном отношении, его не замечали и недооценивали прежде всего все партии большинства рейхстага. В речах большевистских представителей России в Бресте они видели только подтверждение собственных пацифистских идеалов и начало всемирного братства народов. Я стоял на совершенно иной точке зрения. Мне было ясно, что большевизм, безразлично, с поддержкой Антанты или без нее, является для нас очень опасным врагом, для сдерживания которого нам придется расходовать много военных сил, даже если будет заключен мир.

В конце декабря представители расстались, не придя к каким-либо особым соглашениям, и разъехались по своим странам; в начале января, по истечении 14-дневного срока, они вновь должны были собраться в Бресте.

В начале января генерал-фельдмаршал и я также отправились в Берлин, чтобы переговорить со статс-секретарем фон Кюльманом и побудить его к скорейшему завершению переговоров. Кроме того, я хотел повидать генерала Гофмана, который также прибыл в Берлин.

2 января состоялось совещание у его величества. Я указал, что ввиду намечающегося удара на западе требуется скорейшее заключение мира на востоке, так как лишь в том случае, если заключение мира предстоит в ближайшее время, мы будем иметь возможность надлежащим образом совершить переброску войск. По военным соображениям надо противиться всякой попытке промедления; мы обладали достаточной силой, чтобы пресечь таковые. Но особые указания в этом отношении статс-секретарю фон Кюльману все-таки не были даны.

Затем был вновь возбужден вопрос относительно польской пограничной полосы, так как граф Чернин использовал свое присутствие в Бресте, чтобы добиться от статс-секретаря фон Кюльмана сужения аннексируемой полосы сравнительно с установленным для нее 18 декабря размером. Статс-секретарь фон Кюльман на это пошел и получил согласие генерала Гофмана, который тогда вызывался для доклада его императорским величеством. После разговора с генералом Гофманом его величество также присоединился к мнению статс-секретаря фон Кюльмана. Окончательное решение, естественно, принадлежало императору. Это постановление меня весьма опечалило; во-первых, потому, что я считал, что генерал-фельдмаршал и я были единственными ответственными военными советниками его величества, а во-вторых, потому, что я видел в сильном сужении польской пограничной полосы опасность для Восточной и Западной прусских провинций. Я счел своим долгом еще раз подчеркнуть свою точку зрения и получил впечатление, что возбудил этим недовольство императора.

4 января я беседовал с генералом фон Линкером о моих отношениях к императору. Из всего случившегося я должен был прийти к заключению, что император не оказывает мне того доверия, которое мне было необходимо вследствие возложенных на меня обязанностей на столь ответственной должности. Я просил его величество дать мне другое назначение. Генерал фон Линкер посоветовал мне обсудить положение с генерал-фельдмаршалом, который 3 января возвратился в Крейцнах. Я на это согласился и 5-го числа переговорил с генералом фон Гинденбургом. Он попросил меня отказаться от этой мысли и сказал, что он берет на себя уладить это недоразумение, на что я выразил ему свое согласие.

К моему сожалению, этот инцидент стал известен в Берлине и обсуждался в связи с Брестскими переговорами. Это являлось искажением истины. В данном случае, как и позднее, в 1918 году, когда я вновь подал прошение об отставке, вопрос заключался в занятии его величеством лично мне неприязненной точки зрения. Подобное отношение ко мне со стороны императора, верховного вождя армии, было для меня невыносимо и несовместимо с моими убеждениями.

К сожалению, инцидент, произошедший 2 января, также создал несколько натянутые отношения между мной и генералом Гофманом. Но затем мы договорились.

В связи с этими событиями 7 января генерал-фельдмаршал представил его величеству докладную записку, в которой он выдвигал ответственность, которая лежала тогда как на нем, так и на мне за условия мира, которые должны были настолько усилить германский народ и создать столь удобные границы, чтобы наши враги не скоро решились опять вступить с нами в войну. Уклонение статс-секретаря фон Кюльмана от данных 18 декабря его величеством указаний, а также принятое 2 января высочайшее решение по вопросу о границе с Польшей делали сомнительной возможность достижения этой цели.

В докладной записке также указывалось на недоразумения, возникшие на заседании 2 января, и на затруднительное положение, в которое генерал-фельдмаршал и я были поставлены по отношению к его величеству. Она заканчивалась так:

«Пока дело находится в стадии обсуждения, а не исполнения, до тех пор разногласия (с министерством иностранных дел) отходят как бы на второй план. Но когда от слова переходят к делу, как теперь, при австро-польском решении с Австрией или в Бресте с Россией, то разногласие во взглядах проявляется во всей своей остроте. И при каждом новом случае создавшееся ныне положение будет повторяться.

Вашему величеству принадлежит право окончательного решения. Но ваше величество не будет требовать, чтобы честные люди, которые верно служили вашему величеству и отечеству, покрывали своим авторитетом и своим именем действия, в которых они не могут участвовать, так как считают их, по своему внутреннему убеждению, вредными для интересов престола и государства.

Ваше величество не будет требовать, чтобы я представлял вашему величеству проект операций, которые принадлежат к наитруднейшим во всей мировой истории, если они не являются необходимыми для достижения определенных военно-политических целей.

Всеподданнейше прошу ваше величество принять коренное решение. Вопрос генерала Людендорфа не должен совершенно приниматься в соображение в деле государственной важности».

Имперский канцлер граф Гертлинг прежде всего обратил свои возражения на утверждение, что генерал-фельдмаршал и я разделяем ответственность за мирные условия. Он подчеркивал, что вся ответственность ложится на него одного. Как и во времена имперского канцлера фон Бетмана, так и теперь, при графе фон Гертлинге, в намерения генерал-фельдмаршала отнюдь не входило оспаривать их компетенцию с точки зрения государственного права. Но здесь дело шло о нашей моральной ответственности, которую мы глубоко чувствовали в душе и сложить которую с нас никто не мог, тем более что войска и народ совершенно явно считали генерал-фельдмаршала и меня также ответственными за заключение мира. Правительство в этом само было виновато, так как оно достаточно часто ссылалось на согласованность своих взглядов со взглядами верховного командования, и в то же время отклоняло возражения против планов и пожеланий, которые его не удовлетворяли.