Эрих Людендорф – Тотальная война. Выход из позиционного тупика (страница 113)

Граф Гертлинг в последнем повинен не был и всегда стремился освободиться от мнимой опеки верховного командования. Во многих случаях приемы, которыми это делалось, меня весьма удивляли. В середине января имперский канцлер опять сделал заявление, строго преследовавшее эту цель. К сожалению, правительство недостаточно точно и резко заявляло обществу, что правит государством оно, а не генерал Людендорф.

В действительности не было никаких сомнений ни в конституционной ответственности имперского канцлера, ни в неописанной моральной ответственности, ложившейся на генерал-фельдмаршала и на меня. И чем резче стремился имперский канцлер провести между нами демаркационную линию, тем более тяжелую ответственность взваливал он на себя.

Теперь мы также знаем, что граф Гертлинг отнесся с полным одобрением к речи графа Чернина, произнесенной им на Рождество в Бресте. Таким образом, граф Гертлинг держался собственной политики, что было его правом, и не считал себя связанным с нами каким-либо соглашением. Что побудило его изменить точку зрения, мне до сих пор непонятно. Мы считали принятые 18 декабря его величеством решения обязательными и должны были рассчитывать, что имперский канцлер уведомит нас об изменении их, если таковое бы последовало. В противном случае крупные недоразумения и личные трения были неизбежны. Они и оказались в действительности. Их можно было бы избежать, если бы мы были заранее поставлены в известность. По существу, мнение генерал-фельдмаршала и мое оставалось бы неизменным, но мы нашли бы для выражения наших взглядов другие слова.

Все переговоры, а равно и разъяснение, которое генерал-фельдмаршал дал его величеству, ничего не изменили, и, в частности, мы не получили никакого сообщения о том, какие военно-политические цели преследуются. На западе граф Гертлинг до сих пор ставил цель – в будущем иметь возможность обращения Бельгии в район развертывания наших врагов; это вполне отвечало взглядам верховного командования.

III

Между тем уполномоченные на мирные переговоры вновь собрались в Бресте. Антанта, естественно, отсутствовала. Многие с известным беспокойством ждали, вернутся ли русские. Они прибыли под предводительством Троцкого; конечно, они не могли не приехать. Разложение русской армии быстро подвигалось вперед. Она находилась в состоянии полной дезорганизации и жаждала мира. Таким образом, наше военное положение складывалось в высшей степени благоприятно; нам не надо было даже обращаться к тем приемам, к которым впоследствии прибегла Антанта при заключении мира с Болгарией, Австро-Венгрией и Германией; надо было лишь дать твердый и определенный ход нашим несложным требованиям.

Мы широко пошли навстречу в вопросе об осуществлении права самоопределения народов. Мы отказались от нашей точки зрения, что население оккупированных областей Курляндии и Литвы уже использовало предоставленное ему право на самоопределение, и согласились на новый плебисцит. Мы только требовали, чтобы опрос населения был произведен при условии расположения наших войск в этих областях. Троцкий твердо стоял на том, чтобы мы сначала очистили страну, а затем уже население будет использовать право самоопределения.

Очищение этих областей в военном отношении являлось абсурдом; они нам были необходимы для жизни, и мы вовсе не были склонны предоставить их лишенному предрассудков большевизму. Мы отказались от очищения по военным соображениям, независимо от нелепости, которая заключалась в осуществлении права самоопределения под большевистским кнутом. По обоим вопросам взгляды теперь стали более трезвыми, и точка зрения верховного командования должна была быть понятна. Если бы мы тогда очистили страну, то русские большевики уже давно бы стояли с оружием в руках на германской земле. Большевикам также не было никакого дела до права самоопределения, и они лишь стремились к дальнейшему расширению своего господства. Они являлись представителями политики насилия и рассчитывали, что очищенная нами страна непосредственно перейдет к ним. Но одновременно в них чувствовался и национализм, так как они считали отделение Курляндии, Литвы и Польши, несмотря на все права на самоопределение, враждебным мероприятием против России.

Австро-Венгрия одна была заинтересована в использовании Польшей права самоопределения за счет России, но не мы. Двуединая монархия хотела посредством Польши усилиться в политическом и экономическом отношениях.

Турция требовала Батум и Карс, так как оба города очень долго входили в состав Турецкой империи. Для нас эти пожелания имели второстепенное значение, но поддержка их отвечала условиям союза.

Наши военные требования были столь невелики, что о них даже не говорили. Демобилизация и без нашего вмешательства шла самым полным ходом, а выдачи оружия или морских судов мы не требовали.

Эстляндию и Лифляндию мы не требовали, хотя мы бы с удовольствием освободили от большевизма наших соплеменников и прочее население. Это требование Троцкому предъявлено не было, несмотря на то, что оно подлежало рассмотрению и что оно являлось военной необходимостью против большевизма. Заключению мира препятствовали не наши требования, а революционные стремления большевиков, нерешительность наших уполномоченных и общественное мнение в Германии и Австро-Венгрии, которое было не от мира сего и не разбиралось в сущности русской революции. Когда генерал Гофман однажды энергично выступил, чтобы в военных интересах сократить переговоры и связанную с ними агитационную деятельность Троцкого, то известная дымка недовольства окрасила значительную часть германских, австро-венгерских и прочих газет, которые в тон пропаганде Антанты постоянно твердили о соглашательском мире. При таких обстоятельствах Троцкий должен был бы быть дураком, если бы он в чем-нибудь пошел на уступки; а он был много умнее и энергичнее. Его тон становился все агрессивнее, хотя за собой он уже не имел никакой реальной силы; он все более и более ставил нам условия. Он угрожал отозвать русских делегатов ввиду отсутствия искренности с германской и австро-венгерской сторон и получил удовлетворение в виде просьбы отказаться от этого намерения, которого он никогда серьезно не имел. Троцкий и Антанта радовались затяжке переговоров, причем первый пользовался всяким случаем, чтобы требовать перенесения переговоров из Бреста в нейтральный город. По радио он оповещал весь мир, и главным образом германских рабочих, о своих большевистских идеях. Всякому не вполне слепому человеку становилось совершенно ясно, что цели большевиков сводятся к тому, чтобы вызвать у нас революцию, а следовательно, и разгром Германии.

Переговоры не двигались с места. Таким способом, каким они велись в Бресте, вообще нельзя было добиться мира, а возможно было лишь еще больше надорвать наши моральные силы. Я сидел в Крейцнахе как на углях и нажимал на генерала Гофмана, чтобы он ускорил переговоры. Он вполне усматривал военную необходимость скорее кончать, но его положение не дозволяло ему принять решительные меры.

18 января Троцкий поехал в Петроград, где большевики разогнали Учредительное собрание. Тем самым они показали всему миру, как они понимают народную свободу. Но немцы ничего не хотели видеть и ничему не хотели учиться.

Троцкий выразил намерение отсутствовать всего лишь шесть дней, но возвратился только 30 января.

23 января на совещании в Берлине генерал-фельдмаршал по моей просьбе заявил, что нам необходимо выяснить положение на востоке, так как пока это не будет достигнуто, мы должны держать там хорошие дивизии, вполне пригодные для действий на западе. Если русские будут дальше затягивать переговоры, то их надо прервать и возобновить военные действия. Это привело бы к свержению большевистской власти, а всякое другое правительство будет вынуждено заключить мир.

У меня были и другие причины торопить окончание переговоров. Граф Чернин был совершенно прав, когда он иронически говорил о «борьбе моральных величин». Во всяком случае, когда война приближалась к решительному моменту, то ни время, ни место, ни партнеры в Бресте не являлись подходящими для такого состязания. Что могли подумать государственные люди Антанты об испытываемой нами необходимости заключить мир, если мы выносили подобное обхождение с нами Троцкого и не признанного ни одной страной большевистского правительства! Это могло лишь чрезвычайно усилить решимость правительств и народов Антанты. Как должен был мир быть необходим Германии, если она буквально шла в хвосте за большевиками и терпела их пропаганду, которая была явно направлена против германской армии! Такое мнение должно было создаться во всех нейтральных и вражеских странах. Как могли после этого такие представители Антанты, как Клемансо или Ллойд Джордж, опасаться невыгодного мира, когда мы позволяли подобным образом обращаться с собой безоружной, впавшей в анархию России? У них должна была исчезнуть всякая забота о том, что они вообще чем-нибудь рискуют в борьбе с нами. Не могло быть никаких сомнений, что это должно было оказать обратное действие на миролюбие наших врагов.

Солдаты на фронте также не понимали этих бесконечных разговоров, тянувшихся неделями, без какой-либо практической цели и видимых результатов. Солдаты достигли крайним напряжением сил, перенося тысячи лишений и беспрерывно рискуя жизнью, известных результатов и естественно стремились к тому, чтобы эти результаты были использованы полностью и целесообразно. Здесь вопрос шел о заключении первого мирного договора, и фронт ожидал его условий с не меньшим напряжением, чем родина. Мы должны были, наконец, предпринять решительные шаги, которые одни могли внести ясность в положение, создавшееся и у нас, и за пределами наших границ.