Эрих Людендорф – Тотальная война. Выход из позиционного тупика (страница 111)

В Германии настроение, по-видимому, было лучше, чем у наших союзников, но также явно значительно понизилось; моральные условия ухудшались. Во всяком случае, мое представление о нашей оставшейся народной энергии расценивало ее слишком высоко. Я надеялся, что удастся урегулировать вопрос о комплектовании.

Войска победоносно выдержали 1917 год, но выяснилось, что при невероятном количестве боевых припасов, которые расходовала Антанта, нельзя было быть уверенным, что Западному фронту удастся удержаться, продолжая пассивную оборону. Нам приходилось пятиться и нести тяжелые потери даже при нормальных тактических условиях, не говоря уже о столь неблагоприятных боях, как в изгибе у Витшате или в углу у Лафо. Эта оборона стоила нам больших потерь, чем наши хорошо организованные наступательные операции. Мощные боевые средства противника дали значительный перевес наступлению над нашей обороной. И это явление становилось совершенно очевидным по мере того, как наша пехота приобретала характер милиции, мы теряли убитыми и ранеными самых лучших солдат, и падение нашей дисциплины становилось все чувствительнее.

Надо было также ожидать, что противник сделает надлежащие выводы из опыта предыдущих боев и начнет наступление на широком фронте, как он его предпринял в апреле и мае в течение двойного сражения на р. Эн и в Шампани, и будет искать успеха во внезапности. Возможность к тому ему давало массовое употребление огромных технических средств. Эти атаки должны были потребовать от нас еще большего напряжения.

На войсках чрезвычайно тяжело отражался постоянный оборонительный образ действий. Появилось много халупников, которые вновь оказывались в своих частях, когда бой кончался. Постепенно вошло в правило, что дивизии, выходившие из боя с отчаянно ничтожной наличностью, через несколько дней оказывались по численности значительно оправившимися. Под лежавшим на них бременем неприятельских технических средств войска при обороне уже не проявляли прежнего упорства и сопротивляемости. Войска с содроганием думали о вновь предстоящих оборонительных боях и тосковали по маневренной войне. При наступлении войска блестяще проявили себя в Румынии, Восточной Галиции, Италии и в сражении под Камбре и вновь показали свое превосходство над противником в маневренной войне, хотя у них уже не было той выдержки, как в 1914 году. Также обнаруживались явления, которые показывали, что они утратили имевшуюся в начале войны сплоченность. Насколько оборона угнетала войска, настолько наступление подымало их дух. Наступление отвечало интересам армии, тогда как при обороне она должна была постепенно быть похоронена все растущим неприятельским превосходством в людях и боевых средствах. На западе войска жаждали наступления и ждали его, после развала России, с огромным душевным облегчением. Здесь я очерчиваю господствовавшие в войсках мнения о наступлении и обороне. Отсюда ясно вытекало, что войсками овладела настойчивая мысль, что война может быть закончена только наступлением. В том же смысле высказывались очень многие, в том числе и значительнейшие генералы. Само собой разумеется, что я не слепо поплыл в русло такого настроения; от этого меня предохраняло слишком сильное чувство ответственности. На мне одном лежало предложение окончательного решения, и я всегда это помнил. Пожелания войск и вождей являлись для меня только данными, по которым я судил, в чем армия сама чувствует свою силу и свою слабость.

Обстановка у нас и у наших союзников, как и условия, в которых находились войска, требовали наступления, которое бы привело к скорейшему решению. Это могло произойти только на Западном фронте. Вся предыдущая война являлась лишь подходом к тому, чтобы создать такую обстановку, которая бы открывала возможность наступления с решительной целью. Но до сих пор такого случая еще не представлялось. При помощи шести-семи дивизий мы могли нанести удар Италии, но для запада таких сил было недостаточно. Я теперь оставил всякую мысль о наступлении в Италии или Македонии. Дело шло единственно о том, чтобы сосредоточить достаточные силы для наступления на западе.

Для этого требовались мощные боевые средства и сильные войска, которые, как и их начальники, получили бы соответствующую подготовку для наступления. Если имелась возможность этого своевременно достигнуть, то мы не только могли, но должны были наступать. Наступление является сильнейшей формой борьбы, и оно одно может дать решение. Каждая страница военной истории подтверждает это. Наступление является эмблемой превосходства над противником. Выжидание в данном случае только принесло бы пользу неприятелю, который уверенно мог рассчитывать на подкрепления.

Я ясно себе представлял, что предстоящее на западе наступление должно было явиться одной из труднейших операций мировой истории, и я из этого не делал тайны. Германский народ также должен был все принести в жертву. Чем большие потери в людях были связаны с наступлением, тем сильнее должно было быть стремление к победе и тем мощнее должно было работать правительство на войну. Как в свое время для сражения под Танненбергом, так и теперь верховное командование должно было сосредоточить для решительного боя все, без чего как-нибудь можно было обойтись на других театрах войны. Мы не могли быть достаточно сильны. Но с другой стороны, не надо было забывать, что все европейские фронты находились в тесной связи друг с другом. Неудача в Италии, Македонии или на востоке могла бы затормозить нашу операцию на западе.

В оставлении германских войск на Итальянском фронте надобности не было, и к концу года началась их перевозка оттуда. Мы сохранили в оккупированной части Италии лишь военно-экономические интересы; территория перешла в административное ведение австро-венгерской армии. С Румыно-русского фронта, несмотря на возражения болгар, мы перебросили болгарские войска в Македонию, чтобы освободить оттуда несколько германских частей.

Переброска войск из Галиции и Буковины во Францию и Бельгию уже началась в широком масштабе; было настоятельно необходимо спешно решить, какие войска подлежат переброске с Балканского полуострова и с Восточного фронта. Но предварительно нам необходимо было выяснить, во что выльются наши отношения с Россией и Румынией и какую позицию займет большевизм по отношению к Антанте и четверному союзу, не только как воюющая, но и как революционная держава. Мы должны были заблаговременно разобраться в обстановке; нам предстояли еще обширные переброски войск. Учитывая американскую опасность, нам следовало возможно раньше нанести удар на западе. Сильно подвинувшаяся подготовка армий к наступательным действиям позволяла наметить начало его на середину марта. В это время лошади уже могли найти в поле какой-нибудь подножный корм. При нашем недостатке в фураже об этом также надо было подумать.

Если в Брест-Литовске все пройдет гладко и там удастся прийти к благополучному результату, то надо было ожидать, что к этому времени на западе войска будут готовы начать с успехом наступление. Промедление не могло бы быть оправданно. Без пояснений понятно, с каким напряжением мы следили за мирными переговорами.

II

Мирные переговоры в Брест-Литовске начались 22 декабря 1917 года.

Так как мировая война продолжалась, то ход их должен был оказать большое влияние на военные решения. В конце концов вопрос сводился к тому, будут ли эти переговоры вестись так, чтобы мы могли перейти в наступление и успешно закончить эту титаническую борьбу, чтобы избежать печальной судьбы побежденных.

Для будущего Германии было очень важно, чтобы разрешение восточного вопроса отвечало интересам Германии и Пруссии и по возможности ограничивало польскую опасность. Принятые 18 декабря в Крейцнахе решения, может быть, являлись новым добавочным аргументом.

На лиц, взявших на себя ведение переговоров, ложилась исключительно тяжкая ответственность. Она нисколько не облегчалась настроением на родине, создавшимся под влиянием неприятельской пропаганды, которой не противодействовало сильное и стремящееся к ясно осознанной цели правительство. Из опасения возбудить недовольство противника и тем самым затруднить мир правительство, совершенно игнорируя неприятельскую волю к победе, подходило с отрицательной критикой ко всякой реальной деятельности, не считаясь с тем, что оно этим приносило вред интересам отечества и ведению войны, а следовательно и возможности заключить конечный мир.

Германским уполномоченным в Брест-Литовске был назначен статс-секретарь фон Кюльман; ему был подчинен особый представитель верховного командования генерал Гофман. Австро-Венгрия командировала графа Чернина. Остальные государства четверного союза также прислали своих представителей. Статс-секретарь фон Кюльман отказался от председательства, и оно чередовалось между представителями четверного союза.

Уполномоченные России были во всех отношениях признаны равноправными и сразу сделали несколько предложений.

25 декабря граф Чернин от имени четверного союза выразил согласие на предложенный русскими мир без насильственных аннексий и уплаты военных убытков.