Эри Кан – Истинное Предназначение (страница 4)
Чжай Син попыталась вызвать у себя живые, настоящие эмоции при помощи мимики – легкую улыбку, как у девушки, увидевшей цветок; удивление, как при виде падающей звезды; печаль, как от воспоминания о потерянном. Тщетно.
Лицо послушно воспроизводило формы, но за ними не было искры, тепла, подлинного чувства. Лишь пустота, затянутая безупречной вуалью контроля.
Колдун выжег слабость, а с ней, казалось, испарились и простые радости. Осталась только цель. И этот странный, фиолетовый шелк на плечах чужака.
С резким, почти отрывистым движением, словно отсекая сомнения, она накинула длинный черный плащ поверх фиалкового шелка.
Тяжелая, непроглядная ткань без единого украшения поглотила цвет и форму, превратив ее в безликую, движущуюся тень. Последний взгляд в зеркало – янтарные глаза в полумраке светились холодным, нечеловеческим блеском, как у хищницы перед прыжком.
Чжай Син вышла. Дверь усадьбы Колдуна захлопнулась за ней, отсекая прошлое. Ледяное дыхание ночи обожгло лицо. Под ногами хрустел снег на заснеженной тропе, ведущей вниз, к тусклым огням города. Тишину нарушали лишь ее собственные шаги и далекий гул ветра.
Внезапно она замерла. У самого края тропы, в сугробе, билось крошечное существо. Маленький зверек, похожий на горностая, с шерсткой, сливавшейся со снегом.
Он отчаянно пытался вытащить себя, но задняя лапа была сломана, неестественно вывернута. Изо рта, покрытого розовой пеной, сочилась алая кровь, ярким пятном на белизне. Глаза были полны немой агонии и паники.
– Совсем как я когда-то. – мысль ударила с неожиданной силой. Брошенная, искалеченная, обреченная на смерть в грязи и холоде.
Чжай Син опустилась на корточки в снег рядом, плащ распластался темным крылом. Без колебаний она протянула руку.
Кончики пальцев коснулись дрожащего, горячего тельца. Липкая кровь. Холодный снег. Из ее ладони полился мягкий, золотистый свет – не ослепляющий, а теплый, живительный. Свет обволок зверька, как кокон.
Хруст встающей на место кости. Исчезновение кровавой пены. Через несколько мгновений зверек встряхнулся, его глазки прояснились от изумления. Он ткнулся холодным носом в ее палец, словно благодарно, затем метнулся в темноту кустов, оставив лишь цепочку следов на снегу.
Чжай Син медленно поднялась. Смотрела в темноту, куда скрылся спасенный. Голос ее, тихий и лишенный интонаций, прозвучал в морозной ночи, обращенный больше к самой себе, чем к ушедшему зверьку:
– Ты не должник. Ты свободен. Беги, и никогда не оглядывайся.
Но кто дал ей это право? Колдун? Судьба?? И как согласовались эти слова с тем, что ей предстояло сделать через несколько минут?
Вопросы повисли в ледяном воздухе, не требуя ответа.
Чжай Син стряхнула снег с плаща и двинулась дальше, ее тень удлинилась на лунной дороге. Вскоре внизу показались огни: мерцающие, грязно-желтые, многочисленные. Различные неприятные звуки: грохот, пьяные крики, визгливое пение, звон битого стекла.
– Таверна… Тон Чжи??
Чжай Син остановилась в глубокой тени напротив входа. Ее янтарные глаза, холодные и аналитические, сканировали обстановку: пьяные фигуры у порога, свет из закопченных окон, темные закоулки для отхода.
Руки под плащом нащупали знакомые рукояти двух кинжалов, спрятанных крест-накрест за спиной. Острота стали, верный вес, баланс.
Она перекрестила кинжалы легким, почти ритуальным движением – жест, фокусирующий волю, напоминающий о цели. Затем оружие было надежно спрятано под складками черной ткани. Глубокий, беззвучный вдох наполнил легкие морозным воздухом.
– Что ж. Начнем. – она вышла из тени. Прямая, неспешная походка, не выдающая ни скорости, ни силы.
Ни тени сомнения или волнения на лице, скрытом глубоким капюшоном. Она подошла к грязному свету фонаря у двери таверны. Рука в черной перчатке откинула тяжелую, пропахшую потом, перегаром и дешевым вином занавеску.
Глава 6.
Чжай Син прошла внутрь, и на мгновение ослепла, погрузившись в удушливый мрак, иной, чем ночной: густой, осязаемый, сотканный из тысяч оттенков грязи и порока.
Воздух ударил в ноздри тяжёлым, многослойным коктейлем. В нём буйствовали: кислая вонь перебродившего ми-цзю, едкий дух перегара, удушающая сладость дешёвых духов, пытавшихся перебить смрад немытых тел и жареного жира, въевшегося в дерево стен.
Низкие, закопчённые потолки, почерневшие от гари и времени, впитывали этот запах, как губка, и возвращали его обратно, сдобренный пылью и плесенью. Звук обрушился на её слух, отточенный до звериной остроты, оглушительной какофонией.
Пьяный рёв, визгливый, истеричный смех, грязные ругательства, сливавшиеся в единый гул, надрывное пение под расстроенную лютню. Тусклый свет масляных фонарей и чадящих факелов выхватывал из полумрака жалкие детали: грубо сколоченные столы, залитые вином и жиром, и такие же грубые, оплывшие лица их обитателей.
Люди, в основном мужчины, сидели, прижавшись друг к другу, локтя к локтю. Здесь были и батраки в пропотевших робах, и контрабандисты в поношенной, но крепкой одежде, и ремесленники, и даже несколько фигур в относительно приличных халатах, чьи наряды кричали о тщетных попытках сохранить статус в этом аду.
Их объединяло одно: азарт, опьянение и пошлость, застывшая в их глазах мутной плёнкой. Между столами сновали девушки. Их наряды были кричаще откровенны: туго перетянутые яркие корсеты, подчёркивающие натруженную худобу, короткие юбки, открывающие исхудалые ноги, глубокие вырезы на грубых холщовых платьях.
Их улыбки были натянутыми масками, а глаза были пустыми, как высохшие колодцы, или полными затаённого, животного страха.
Сомнений не оставалось: это был не просто кабак, а притон, публичный дом самых низких пошибов, где человеческое достоинство становилось разменной монетой. Чжай Син, не меняя выражения лица, нашла относительно свободный столик в тени у стены, в самой глубине зала.
Она села, движением, исполненным непринуждённой грации, которая резко контрастировала с убогой обстановкой.
Даже снятый плащ и скромное, но качественное ханьфу, в которое она была облачена, становились немым вызовом, молчаливым свидетельством иного мира, недосягаемого для обитателей этого ада.
К ней тут же подошла одна из девушек. Её взгляд, скользнувший по дорогой ткани, выдавал смесь зависти и тупого любопытства.
– Госпожа, что бы вы хотели заказать? – голос прозвучал устало, но очень вежливо, тактично.
– Воды, пожалуйста. – ответила Чжай Син ровно, без единой ноты эмоций. Девушка удивлённо приподняла бровь, но кивнула и растворилась в толпе, оставив её наедине с враждебным миром.
Внешне Чжай Син была воплощением спокойствия. Она откинулась на спинку грубого стула, делая вид, что погружена в отдых. Но внутри её разум работал с холодной, безошибочной точностью отточенного механизма.
Она приглушила оглушительный шум, сфокусировав свой слух на конкретной точке: столике неподалёку, где двое пьяных, грязных мужчин допивали очередной кувшин ми-цзю.
Они перешёптывались, нагибаясь друг к другу, но для её ушей, способных уловить шёпот ветра, их слова резали воздух с ясностью отточенных клинков:
– … союзников у клана Цин нет. Совсем. Одни враги…
– …у них с Кланом Мин… давняя вражда. Кровная…
– … что с Кланом Тан?.. нейтралитет. Не лезут в кровавые распри…
– … а владелец этого змеиного гнезда… Чжи Хао. Сам паук…
Имя ударило по сознанию. Чжи Хао.
Одновременно в памяти, как ледяная волна, всплыли слова Колдуна: «Перевал «Чжунлин» – граница. Граница между нашим миром и миром людей. Добром и злом. Жизнью и смертью. Они не должны покинуть её».
Диалог у столика продолжался:
– Слышал, сам император Цзи Хван Чжон и принц Цзи Чун были против переселения? И говорят, долго рыпались…
– Сын императора… тот ещё зверь. Кровожадный. Столько зверей перебил на охоте, бессмысленно, для забавы. Столько людей, своих же соратников. Сколько невинных жизней на его руках…
В этот момент тень упала на её стол. Двое новых посетителей, от которых разило перегаром, потом и похотью, грубо уселись рядом, бесцеремонно нарушив её уединение.
– Здравствуй, миледи! – прохрипел один, оскалив ряд гнилых зубов.
– Чего это… такая красивая, и вдруг одна? Нехорошо это!
У Чжай Син не дрогнул ни единый мускул на её лице.
«Ничтожество. Убожество. Пошли прочь.» – промелькнуло у неё в голове с ледяным презрением. Внешне же она лишь слегка повернула голову, её янтарные глаза спокойно и безразлично смерили наглецов.
– Пришла отдохнуть… день был сложный… наслышана о владельце этого места. Чжи Хао. Он сегодня здесь? – её голос был ровным, как поверхность замерзшего озера в безветренную ночь.
Мужики переглянулись, настороженно покосившись на неё. Имя хозяина действовало на них отрезвляюще. – Угадала, он здесь… – буркнул второй.
– Слушай, мы тут знаем одно местечко, где можно… уединиться.
Не дожидаясь ответа, они грубо подхватили её за руки и потащили прочь от стола, вглубь таверны, мимо пьяных рож, ухмыляющихся девиц и занавесок, за которыми слышались приглушённые стоны. Они вышли из основного зала в узкий, ещё более грязный и тёмный коридор.
Теперь сомнений не оставалось: «Тон Чжи» была одним из самых страшных борделей в округе. По обе стороны тянулись двери, из-за которых доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах: сдавленные рыдания, хриплые мужские ругательства, глухие удары.