Эра Думер – Тригада (страница 6)

Панику затормозил какой-то хлопок. После него мир будто на секунду вернулся в норму: я услышал собственное дыхание, скрип песка на зубах, чей-то захлебывающийся вой. И от этого стало только хуже — значит, безумие было не сном. Остатки самосохранения диктовали отходить — я сделал шаг, второй и наступил в вязкую субстанцию. Фишер сполз по стене, оставляя на ней кровавый след.

У меня вытекло что-то из уха. Дезориентированный, я брел среди тел. Бронежилеты, разгрузки, штаны, белье — все валялось отдельно, будто людей сначала аккуратно распаковали, а уже потом убили. Голая кожа быстро покрывалась песком.

Сквозь полуобморочное оцепенение расслышал хрипящее:

— Отход! Отход!

Звук доносился откуда-то снизу.

Рация. Я не мог принять вызов. Потому что никакой рации на мне уже не было.

Как и бронежилета. Кителя, майки... Я раздевался на ходу, тупо шагая вперед.

В желтизне мелькнуло оборванное движение. Короткое «а-а», как от пронесшегося поезда, привело в чувство. Еще одно нагое тело шлепнулось передо мной. Однажды в детстве я выловил медузу в океане и побежал показать ее матери. Споткнувшись, уронил ее на раскаленный асфальт набережной.

Медузу расплющило, как соплю.

Снайпера по фамилии Грин тоже.

Мой мир исказился. Мне двадцать четыре года, шесть из которых я провел на войне, но я обделался как младенец. Буря не оседала. Полураздетый под палящим солнцем я шел в неизвестном направлении.

Не знаю как, но я покинул бойню. Сил не осталось. Рухнул в песок. Изнуряющая жара жгла обкусанные губы, сушила слезы, стягивала солнечные ожоги.

Я сидел посреди дороги, когда рядом затормозил ландарский бронетранспортер. Смутные воспоминания: ко мне бегут пехотинцы, читают мой жетон, докладывают о чем-то по рации. Я слышал гул, который постепенно обретал оттенки звуков. Мне дали пару глотков воды, чтобы я не вывернул все обратно. Отвезли на базу, а оттуда — в госпиталь КГР на нейтральной территории.

Там мне задавали вопросы, а я молчал.

В одну ночь медсестра наклонилась надо мной, чтобы поменять повязки, а я увидел, что у нее изодрана кожа и отслоена кровавая роговица. Масками на нее накладывались отрезанные лица моих бойцов… я заорал.

— А-А-А-А!!!

Я отбросил одеяло, чтобы куда-то бежать, но по итогу согнулся на краю кровати. Звеня бубенчиком и стуча когтями по полу, ко мне подбежал Джекс и полез лизать мне лицо.

Отдышавшись, похлопал пса по макушке.

— В-все хорошо, Джекс. П-ы-пы, — я выпятил челюсть, пытаясь произнести слово, — па-ыапе кошмар п-пы-приснился.

Джекс, беспородный десятилетний бродяга, заскулил в ответ. Он смотрел на меня большими черными глазами, приподнимая седые бровки треугольниками. Дожил. Меня собственный пес жалеет.

Раннее утро. Уже не усну — чуял, лягу на подушку, и кошмар вернется. Потерев веки, скомандовал Джексу следовать за мной и поплелся на кухню, где навалил ему корма, а сам выпил чашку черного кофе.

В узкое окошко пробивался свет фонаря. Я слышал, как выли голодные койоты и громко тусовались подростки на «Блэкроке» — так местная гопота называла парковку около одноименного городского парка. По ночам они дрифтили и пили пиво. От визга шин и хлопков выхлопных труб я иногда просыпался ни свет ни заря. Пошел бы разбираться с малолетками, но опасался потерять контроль и навредить им. Однажды ударил в забор, чтобы запугать пьяного пацана, а он споткнулся и рассек бровь. Пришлось его самого везти в травмпункт и врать, что тот упал с велосипеда. После этого завязал.

Вместо этого отправлялся на пробежку. Надевал потрепанные кроссовки, толстовку с капюшоном и уходил в темноту. Моя дистанция была не для рекордов — ровно шесть миль. Не больше. Кости, прошедшие войну и контузию, после пяти лет на гражданке начинали напоминать о старых переломах.

Раньше со мной бегал Джекс, но он состарился в последний год и не тянул темп. Я выгуливал его после пробежки.

Маршрут был всегда один и тот же: от моего района — бывшего рабочего квартала с заброшенными цехами — вверх по серпантину грузовой дороги к мысу.

Около обрыва я останавливался и подолгу смотрел на черную воду. Меня успокаивали огни нефтяных платформ, на которых работало много бывших валимистанцев.

Я не злой и не политик, просто ничего не понимал. Каждый день возвращался в прошлое, чтобы переосмыслить события, как советовал доктор Перкинс. Меня демобилизовали за полгода до мирового пакта. После мясорубки в пустыне я месяц провел в госпитале, но рвался на фронт, чтобы разобраться, что произошло с моими парнями. Я подделывал анализы и врал в психологических тестах. В итоге меня выписали.

Стивенсон вновь взял меня под крыло, но временно не доверял мне командование. Я не мог отдавать четкие приказы из-за заикания. На сложные миссии меня тоже не отправляли. Майор по-человечески относился к бойцам, не как к пушечному мясу. Я не был для него исключением.

Однажды среди солдат услышал байку, что валимистанцы обзавелись передовым оружием. Сверхлюдьми.

— Эти гады и летать могут, и огнем плеваться! — вещал лопоухий лейтенант Уиллсон. — Некоторые из них — телепаты и гипнотизеры. Могут внушить какие угодно мысли. Вот, например, Шпала, ты чего боишься?

Шпала, жуя ореховый батончик, ответил, что боится жирной задницы его мамаши, которая непременно сядет ему на лицо. Все заржали, я усмехнулся. Лезвие моего ножа лязгало по оселку.

— Она умерла еще пять лет назад, свинопас, — фыркнул лейтенант.

— О’кей, поправлю себя. Я боюсь жирной задницы твоей мертвой мамаши на своем лице.

— На твое свиное рыло даже бомжиха не сядет!

Мне хотелось приказать им замолчать, но заику не послушают и поднимут на смех. Один из офицеров помог, пригрозив, что «сам сядет каждому на лицо, кто что-то скажет про мать Уиллсона».

Посмеиваясь, мы молча наслаждались свободными минутами. Кто-то курил.

— Нет, если честно, — начал Шпала, — я хочу узнать продолжение. Вот боюсь я, чисто прикинуть, что на меня здание рухнет. Я, типа, погребен заживо, у меня переломаны конечности. Ну и что?

— Вот, брат, это еще только то, о чем известно твоему мозгу. — Уиллсон постучал по виску. — А сколько в нас потаенных страхов? Немерено. Представь, что один валимистанский ублюдок — сверхъестественный гад — псионик?

— Кто-кто?

Рука с ножом замерла, я поднял голову.

— Псионик — гад, способный влиять на разумы других. Он может внушить тебе что угодно, например, дикий ужас.

— А м-может заставить б-бежать и п-падать с к-крыши?

Все обернулись на меня. Только офицер отвел глаза.

— Наверное… Я не знаю, Буйвол.

— Так, все, привал окончен, девочки. — Это был офицер. — Кончайте наводить марафет. Вечернее построение через две минуты.

Бойцы потушили окурки, перешнуровали ботинки и разбрелись. Я тоже пошел, но меня остановила тяжелая рука офицера на плече:

— Понимаю, как тебе больно. Потерять столько своих пацанов за раз, из-за одного врага…

— Одного? — переспросил я, решив, что ослышался.

Офицер осмотрел меня с ног до головы и сочувственно выдохнул:

— В общем, не марай память о них во всем этом политическом дерьме, сынок.

Я не послушал офицера. Его слова дали мне повод для новых подозрений. Но как я ни искал гада-псионика, не нашел. Через пару недель сломал ногу со смещением, неудачно приземлившись с парашютом. Дурацкий закат моей военной карьеры — на крупную операцию меня так и не взяли. Для всех я остался «тем парнем, который побывал в мистической зарубке и выжил». Даже не командиром, просравшим отряд. И не охотником, что одолел гада. «Тем парнем». Он сошел с ума, тот парень, и плачет по ночам. Тот парень никому не смог отомстить и не в силах совладать с демонами внутри.

После окончания войны в СМИ просочились слухи о том, что свернули двадцатилетнюю резню как раз из-за угрозы сверхъестественного характера. Я смотрел документальный фильм, в котором утверждалось, что гады вышли из-под контроля валимистанских ученых. Экспериментаторы обратились к властям. Все могло вылиться в серьезную катастрофу, поэтому войну завершили в спешке и направили общие силы на истребление сверхлюдей.

Они среди нас. Я жил мыслью найти псионика, напавшего на мой отряд, но наводки вели в тупик и вскоре разорили меня. Военной пенсии, в условиях экономического кризиса, мне перестало хватать на то, чтобы жить обособленно и путешествовать в поисках врага. Тогда, в двадцать девять лет, я и озаботился поиском работы.

В то утро я вновь бежал домой мимо закрывающихся баров, минуя лужи нечистот и криминальные компании. Джекс встретил меня у порога, виляя хвостом, как будто я вернулся из величайшего военного похода. В его глазах, наверное, я так и выглядел.

— Завтракать? — спросил я почти без запинки.

Пес ответил звонким лаем. Он покрутился вокруг себя. Я поджарил яичницу с беконом, а Джексу наложил его любимого паштета. Усевшись с порцией за стол, поднес вилку ко рту, но Джекс подорвался с лаем, и я испачкал штаны.

— Д-джекс, м-место! — вытираясь, я подошел к входной двери, на которую брешил пес.

Открылась прорезь для приема почты, и на порог упала газета. Разносчик уехал, Джекс принялся обнюхивать «Сентрал Джоб». Я поднял ее.

Работа. Никаким наукам, кроме военного ремесла, я не обучен. Сразу отлистал до раздела «Без опыта». Среди вакансий курьеров и мусорщиков нашел одну — «Охранник в банк».