Энтони Троллоп – Виновата ли она? (страница 74)

 -- Никогда нога ваша не переступитъ черезъ порогъ моего дома, въ этомъ я вамъ ручаюсь. Подлецъ вы, милостивый государь.

 -- Полноте, полноте, Чизи, не хорошо затѣвать ссору въ гостяхъ у дамы. Что-жь вы не допиваете вино? Выпили бы еще стаканъ и мы пошли бы на верхъ.

 -- Вашъ скарбъ остался въ Ойлимидѣ и я не выдамъ вамъ его, пока вы не выплатите мнѣ моихъ денегъ до послѣдняго шиллинга. Посмотримъ, какъ-то вы попляшете безъ него; небось, у васъ дома и рубашки не осталось.

 -- По счастью я захватилъ съ собою перемѣнную рубашку изъ Ойлимида; вотъ такъ во время догадался, не такъ ли Чизи? Однако, если вы не хотите больше пить вина, я могу позвонить, чтобы Жанета его убрала.-- И, позвавъ Жанету, капитанъ легкою поступью отправился въ гостиную.

 -- Былъ онъ здѣсь на дняхъ? спросилъ Чизсакеръ, кивнувъ головою въ слѣдъ капитана.

 -- Кто, капитанъ? И нѣтъ! онъ теперь не больно то часто сталъ ѣздить.

 -- Онъ отъявленный мерзавецъ.

 -- Что это вы говорите, мистеръ Чизсакеръ.

 -- Да ужь такъ, такъ! и мнѣ что-то сдается, что и иные прочіе немногимъ лучше его.

 -- Если вы это про меня намекаете, мистеръ Чизсакеръ, то, видитъ Богъ, вы взводите на меня большую напраслину.

 -- Не даромъ же онъ такъ зазнался.

 -- Ничего-то я не знаю про ихнія дѣла, мистеръ Чизсакеръ; а что я завсегда держала вашу сторону, сэръ, такъ ужь это точно что завсегда.-- И Жанета приложила къ глазамъ носовой платокъ.

 Мистеръ Чизсакеръ направился къ двери, но, озаренный внезапною мыслью, остановился и, вынувъ изъ кармана полкрону, вручилъ ее Жанетѣ. Жанета присѣла и еще разъ повторила свое послѣднее увѣреніе, что завсегда держала сторону мистера Чизсакера.

 Когда Чизсакеръ вошелъ въ гостиную, глазамъ его представилось слѣдующее зрѣлище: капитанъ Бельфильдъ сидѣлъ на диванѣ возлѣ вдовушки и разсматривалъ вмѣстѣ съ нею альбомъ фотографическихъ портретовъ. Мистриссъ Гринау поклонилась такъ низко, что край ея воротника пришелъ какъ-то разъ въ соприкосновеніе съ усами капитана, причемъ на лицѣ капитана изобразилось чувство удовлетвореннаго самолюбія.

 -- Да, говорила мистриссъ Гринау, вы видите его на этой карточкѣ, какъ живого.-- Милый Гринау, продолжала она, обращаясь къ карточкѣ усопшаго мужа, добрый другъ мой! если я не свято сохранила вѣрность твоей памяти, то да лишусь я единственнаго утѣшенья, оставшагося мнѣ въ жизни. Пускай твой духъ перестанетъ тогда посѣщать меня въ моихъ сновидѣніяхъ.-- И говоря это, она нажимала мизинцемъ мизинецъ Бельфильда, придерживавшаго вмѣстѣ съ нею альбомъ.

 Подъ обаяніемъ ея краснорѣчія Бельфильдъ съ нѣкоторымъ любопытствомъ заглянулъ въ альбомъ; онъ увидѣлъ передъ собою неказистую, дюжинную физіономію старика съ глазами, напоминавшими поросячьи, и съ беззубымъ ртомъ. То было одно изъ тѣхъ лицъ, которымъ, по настоящему, никогда бы не слѣдовало отдавать себя на жертву безпощадной правдивости солнца-портретиста. Всякая другая вдова, если бы сохранила въ своемъ альбомѣ портретъ такого мужа, то ни за что не отважилась бы обратить на него вниманіе постороннихъ -- Вы не видали этого портрета, мистеръ Чизсакеръ, продолжала мистриссъ Гринау.

 -- Я видѣлъ его въ Ярмоутѣ, угрюмо проговорилъ мистеръ Чизсакеръ.

 -- Этого портрета вы никакъ не могли видѣть въ Ярмоутѣ,-- возразила мистриссъ Гринау даже съ легкимъ оттѣнкомъ упрека въ голосѣ,-- по той простой причинѣ, что его вовсе и не было со мною въ Ярмоутѣ. Можетъ статься, вы видѣли другой, большой портретъ, который всегда стоитъ и будетъ стоять у моего изголовья.

 -- Ну нѣтъ, ужь что до этого касается, то мы похлопочемъ, чтобы вышло иначе,-- подумалъ про себя капитанъ Бельфильдъ.

 Подали кофе, и капитанъ съумѣлъ и тутъ досадить мистеру Чизсакеру; онъ взялся накладывать сахаръ и передвигать чашки, остальному обществу. Онъ даже подалъ чашку своему врагу.

 -- Покорнѣйше благодарю, капитанъ Бельфильдъ, я не хочу кофе, проговоритъ мистеръ Чизсакеръ, и по тону его мистриссъ Грняау угадала, что соперники перессорились.

 Мистеръ Чизсакеръ твердо рѣшился не уходить, пока у мистриссъ Гринау будетъ сидѣть капитанъ Бельфильдъ; затѣмъ, онъ положилъ непремѣнно добиться отъ вдовушки рѣшительнаго отвѣта, если не ныньче, то, по крайней мѣрѣ, завтра; а до тѣхъ поръ ему ничего болѣе не оставалось, какъ пассивно переносить свое незавидное положеніе. И такъ, онъ сидѣлъ и дулся, между тѣмъ, какъ Бельфильдъ такъ и сыпалъ милой болтовней; въ душѣ мистеръ Чизсакеръ утѣшалъ себя размышленіями о томъ, какой онъ достаточный человѣкъ и что за голь этотъ капитанъ, и съ какимъ наслажденьемъ онъ, мистеръ Чисакэръ, при первомъ же случаѣ, откроетъ мистриссъ Гринау глаза относительно этого прощалыги.

 Къ удивленію его, случай для этого представился гораздо ранѣе, чѣмъ онъ ожидалъ. Едва пробило семь, какъ капиталъ всталъ и началъ прощаться. Прежде всѣхъ онъ обратился къ миссъ Ферстерсъ; потомъ перешелъ къ своему недавнему амфитріону.-- Покойной ночи, Чизсакеръ, проговорилъ онъ, какъ ни въ чемъ не бывало, и затѣмъ пожалъ руку вдовы и проворковалъ ей что-то на прощанье.

 -- Какъ! вы развѣ не гостите въ Ойлимидѣ? воскликнула мистриссъ Гринау.

 -- Я пріѣхалъ оттуда сегодня утромъ, отвѣчалъ Бельфильдъ.

 -- Но назадъ онъ туда больше не поѣдетъ, въ этомъ ручаюсь вамъ, вмѣшался мистеръ Чизсакеръ.

 -- Вотъ какъ! Надѣюсь, что у васъ не вышло никакихъ непріятностей, сказала мистриссъ Гринау.

 -- О, ровно никакихъ, отвѣчалъ капитанъ, и вышелъ изъ комнаты.

 -- Я обѣщалась маменькѣ воротиться къ семи часамъ домой, проговорила Чарли Ферстерсъ, вставая. Должно полагать, та она желала угодить своимъ уходомъ отнюдь не мистеру Чизсакеру, а мистриссъ Гринау; она, правда, не совсѣмъ была увѣрена, что мистриссъ Гринау желаетъ остаться наединѣ съ своимъ поклонникомъ, но все же считала болѣе безопаснымъ удалиться; за это на нее ни въ какомъ случаѣ не могли быть жъ претензіи, тогда какъ если бы она осталась, то еще богъ знаетъ, какъ бы на это взглянули.

 -- Мнѣ очень прискорбно видѣть, что между вами и капитаномъ вышло какое-то недоразумѣніе, заговорила мистриссъ Гринау, оставшись съ мистеромъ Чизсакеромъ вдвоемъ.

 -- Мистриссъ Гринау! воскликнулъ собесѣдникъ, вскакивавъ своего мѣста,-- человѣкъ этотъ отъявленный негодяй.

 -- Что это вы говорите, мистеръ Чизсакеръ!

 -- Увѣряю васъ, что такъ. Онъ вамъ разсказываетъ, что былъ подъ Инкерманомъ, а я знаю, что онъ чуть ли не все это время просидѣлъ въ тюрьмѣ.

 Мистеръ Чизсакеръ зналъ, что капитанъ раза два подверился аресту, и на основаніи-то этого факта взводилъ на него вышесказанное обвиненіе.

 -- Да онъ врядъ ли когда и порохъ-то нюхалъ.

 -- Что-жъ, въ этомъ еще нѣтъ большой бѣды.

 -- А ужъ какъ онъ вретъ, такъ это ума помраченье! И притомъ, у него нѣтъ ни гроша за душой.-- Какъ бы вы думали, примѣрно, сколько онъ мнѣ долженъ?

 -- Сколько бы онъ ни былъ вамъ долженъ, надѣюсь, что вы слишкомъ порядочный человѣкъ, чтобы это разглашать.

 -- Ну да, ну да, конечно, поправился мистеръ Чизсакеръ. Во знаете ли, что онъ мнѣ сказалъ, когда я спросилъ его, этого ли онъ намѣренъ отдать мнѣ мой долгъ? Онъ отвѣтилъ, что отдастъ мнѣ его тогда, когда приберетъ ваши денежки къ рукамъ.

 -- Мои? онъ не могъ этого сказать.

 -- Ей Богу же сказалъ, мистриссъ Гринау! Такъ-таки и оказалъ: я расплачусь съ вами тогда, когда приберу вдовушкины деньги къ рукамъ.

 -- Однако, въ лестныхъ же выраженіяхъ вы отзываетесь обо мнѣ, господа, за моей спиной.

 -- Что до меня касается, мистриссъ Гринау, то я въ жизнь свою нечего непочтительнаго про васъ не смѣлъ не только вымолвить, но и подумать. Вотъ онъ -- такъ другое дѣло. О, онъ говоритъ ужасныя вещи.

 -- Какія же такія уже ужасныя вещи?

 -- Этого я не могу вамъ сказать, но вѣрьте мнѣ, что ужасныя. Да ужь чего хорошаго ожидать отъ человѣка, которому завтра не во что будетъ переодѣться? Гдѣ онъ нынѣшнюю ночь проведетъ?-- вотъ это для меня загадка: если не ошибаюсь, у него и полкроны не наберется капиталу.

 -- Бѣдный Бельфильдъ!

 -- Да, бѣденъ-то онъ очень бѣденъ.

 -- Но какъ благородно переноситъ онъ свою бѣдность!

 -- Ну, по моему, такъ очень неблагородно.

 На это мистриссъ Гринау ничего не отвѣчала, и мистеру Чизсакеру показалось, что теперь какъ разъ можно приступить къ задуманному объясненію.

 -- Мистриссъ Гринау! заговорилъ онъ,-- или, быть можетъ, вы позволите мнѣ называть васъ Арабеллою?

 -- Что это значитъ, мистеръ Чизсакеръ?

 -- Какъ, неужто не позволите? Полноте, мистриссъ Гринау, вѣдь вы, какъ нельзя лучше, понимаете, что я хочу сказать; къ чему же отлынивать?

 -- Отлынивать, мистеръ Чизсакеръ? Въ первый разъ слышу подобное выраженіе. Ну а что, если я пожелаю вамъ спокойной ночи и попрошу васъ ѣхать себѣ домой,-- вы это тоже назовете отлыниваньемъ?

 -- Простите меня, мистриссъ Гринау, воскликнулъ мистеръ Чизсакеръ, клянусь вамъ, я не хотѣлъ васъ обидѣть!

 Раскаянье его было такъ глубоко и искренно, что вдовушка положила гнѣвъ на милость. Не въ ея характерѣ было ссориться съ кѣмъ бы то ни было, и всего менѣе съ окружавшими ее поклонниками.-- Хорошо, я прощаю васъ, проговорила она, но помните же, мистеръ Чизсакеръ, никогда не говорите дамѣ, что она отлыниваетъ. Да вотъ что еще, мистеръ Чизсакеръ: если вамъ когда нибудь доведется не на шутку ухаживать за женщиной...