Энтони Троллоп – Фремлейский приход (страница 83)

— Когда-то мы жили с тобой как родные братья.

— Да, мы тогда были равны как братья, равны по вкусам, по состоянию, по образу жизни.

— А вот ты все не хочешь позволить мнe помочь тебe и твоему семейству, которое для тебя дороже всего на свeтe, облегчить хоть сколько-нибудь бремя, которое досталось тебe в удeл?

— Я не хочу жить на чужой счет, проговорил Кролей отрывисто, почти с сердцем.

— Развe это не гордость?

— Да, это своего рода гордость, но не та гордость, о которой ты говорил сейчас. Невозможно быть честным человeком, не имeя в себe доли гордости. Да ты сам... не согласился ли бы ты скорeе голодать чeм просить милостыню?

— Я бы скорeе захотeл просить милостыню чeм видeть, что голодает моя жена.

При этих словах Кролей быстро отвернулся; он стоял спиною к декану, закинув руки назад и потупив глаза в землю.

— Но тут идет рeчь не о милостынe, продолжал декан, мнe бы хотeлось помочь друзьям, удeлить им частичку тeх земных благ, которыми так щедро осыпало меня Провидeние.

— Да она не голодает, проговорил Кролей, все еще с горечью; но в его тонe слышалось и желание оправдать себя.

— Нeт, друг мой, я знаю, что она не терпит голода; не сердись на меня, что я старался выяснить тебя свою мысль рeзкими выражениями.

— Ты на вопрос смотришь только с одной стороны, Эребин; а я могу смотрeть на него только с другой, противоположной. Отрадно давать, я в том не сомнeваюсь, но тяжело, очень тяжело принимать. Хлeб подаяния останавливается в горлe у человeка, отравляет его кровь, свинцом ложится ему на сердце. Тебe никогда не приходилось испытать это.

— Да за это-то самое я и упрекаю тебя. Вот именно та гордость, которою ты должен пожертвовать.

— А зачeм же я буду ею жертвовать? Развe я не могу, или не хочу работать? Развe я не трудился всю жизнь без отдыха? Как же ты хочешь, чтоб я подбирал крохи, падающия от трапезы богатаго? Эребин! мы с тобой когда-то были товарищами, равными; мы умeли друг друга понимать, друг другу сочувствовать, но теперь это кончилось.

— Кончилось только с твоей стороны.

— Может-быть, потому что в наших отношениях всe страдания и недостатки были бы на моей сторонe. Ты бы не оскорбился, увидeв меня за своим столом в истертом платьe, в дырявых башмаках. Я знаю, что ты неспособен на такую мелочность. Ты бы рад был угощать меня, если-бы даже я был одeт в десять раз хуже твоего лакея. Но мнe тяжело и обидно было бы думать, что всякий, кто взглянул бы на меня, удивился бы моему присутствию у тебя.

— Вот именно та самая гордость, о которой я говорил,— ложная гордость.

— Называй ее так, если хочешь; но знай, Эребин, что всe твои увeщания пропадут даром. Эта гордость — послeдняя моя поддержка. Бeдная страдалица, которая теперь лежит в постели, больная мать моих детей, которая для меня пожертвовала всeм, дeлила со мной и горе и заботы, даже она не в состоянии измeнить меня в этом отношении, хотя один Господь вeдает, как тяжело мнe видeть ея постоянныя лишения. Но, даже ради ея, я не захочу протянуть руку за подаянием.

Они дошли до дверей дома, и мистер Кролей почти безсознательно переступил порог.

— Нельзя ли мнe будет видeть мистрисс Кролей? спросил декан.

— О, нeт, нeт! Лучше тебe не входить к ней, сказал мистер Кролей,— мистрисс Эребин будет бояться заразы.

— Повeрь, что я нисколько за себя не боюсь, сказал декан.

— Да к чему же подвергаться опасности? Притом ея комната в таком жалком видe... Ты знаешь, и в других комнатах воздух может быть заразителен.

Между тeм они дошли до гостиной, и доктор Эребин рeшился не идти дальше, видя, как это неприятно хозяину.

— Во всяком случаe, для нас утeшительно знать, что мисс Робартс остается при ней.

— Мисс Робартс очень добра, чрезвычайно добра, сказал Кролей,— но я надeюсь, что она завтра же возвратится к своим родным. Возможно ли ей оставаться в таком бeдном домe, как мой? Она здeсь не найдет тeх удобств, к которым привыкла.

Декан подумал про себя, что Люси, при настоящих своих занятиях, вряд ли станет помышлять о больших удобствах, и потому уeхал с утeшительною мыслию, что будет кому ухаживать за несчастною больной.

Глава XXXVII

Между тeм в Вест-Барсетширe готовилось что-то необычайное, всe умы были в волнении. Рокорое слово было уже произнесено: королева распустила свой вeрный парламент.. Титаны, чувствуя себя не в силах ладить с прежнею палатой, рeшились испробовать, не лучше ли будет новая, и суматоха всеобщих выборов должна была распространиться по всей странe. Это производило вездe большее раздражение и досаду, потому что не прошло еще трех лeт с тeх пор как составилась послeдняя палата; а члены парламента, хотя и очень рады повидаться с друзьями, пожать руку многоуважаемым своим избирателям, все же на столько причастны слабостям человeческим, что принимают к сердцу опасность лишиться своего мeста, или во всяком случаe необходимость значительных издержек, чтоб удержать его за собой.

Никогда еще древняя распря между богами и гигантами не разгоралась до такого ожесточения. Гиганты объявили, что каждое усилие их на пользу страны задерживалось интригами безсмысленной партии, несмотря на всe обольстительныя обeщания помощи и содeйствия, так недавно сдeланныя ею; боги же отвeчали, что их вызвала на такую оппозицию беотийская нелeпость гигантов. Правда, они, обeщали свою помощь, и до сих пор готовы были содeйствовать каждой, не совершенно безразсудной мeрe, но уж разумeется не биллю, который дает правительству право назначать по своему благоусмотрeнию пенсии для престарeлых епископов. Нeт, на все есть мeра; и тe, которые рeшились сдeлать палатe такое предложение, очевидно преступили всякия границы приличия.

Все это происходило во всеуслышание, день или два спустя, послe намека, случайно брошеннаго Томом Тауэрсом на вечерe у мисс Данстебл,— Томом Тауэрсом, милeйшим из милых людей. И какже он мог узнать это, он, легкий мотылек, вeчно перепархивающий с цвeточка на цвeточек? Но его намек скоро превратился во всеобщий слух, а слух в дeйствительность. Весь политический мир пришел в брожение. Гиганты, разъяренные неудачей в дeлe о епископах, стали — довольно безразсудно — угрожать палатe распущением. Тогда представилось великолeпное зрeлище: члены вставали один за другим, горя негодованием и безкорыстием, объявляя, что ни один порядочный человeк в палатe не даст подкупить себя страхом или надеждой утратить или сохранить свое мeсто. Таким образом распря разгоралась, и никогда еще враждебныя стороны не нападали друг на друга с таким ожесточением как теперь, недeли три спустя послe стольких увeрений в доброжелательствe, уступчивости, уважения!

Но, переходя от общаго вопроса к частному, мы смeло можем сказать, что нигдe не распространился такой ужас и смятение как в вест-барсетширском избирательном округe. Лишь только дошла туда вeсть о роспускe парламента, как стало также извeстно всeм, что герцог не намeрен более поддерживать мистера Соверби, а напротив постарается замeстить его кeм-нибудь другим. Мистер Соверби был представителем графства со времен Реформ-Билля. На него смотрeли как на какую-то неотъемлемую принадлежность графства, и даже любили его по старой памяти, несмотря на его извeстное всeм мотовство и безразсудство. Теперь же все должно измeниться. Причина еще не была высказана вслух, но всe уже знали, что герцог употребит свое огромное влияние в пользу лорда Домбелло, хотя послeдний не владeл никакими помeстьями в графствe. Правда, шли слухи, что лорд Домбелло вскорe вступит в более тeсную связь с Барсетширом. Он был помолвлен на молодой дeвушкe (из другой, впрочем, части графства), и в это самое время вел переговоры с правительством насчет покупки казенных земель, извeстных под названием Чальдикотскаго Чеза. Поговаривали также — но об этом покуда шли только темные намеки,— что сам чальдикотский замок перейдет в руки будущаго маркиза. Герцог предъявил свои права на Этот замок, и — как говорила молва — соглашался уже перепродать его лорду Домбелло.

Но с другой стороны распространялись слухи совершенно противуположные этим. Люди говорили, то-есть, тe немногие люди, которые дерзали возставать против герцога, да еще немногие из тeх, которые не рeшились возстать на него, когда наступила минута битвы,— люди говорили, что не от герцога зависит сдeлать лорда Домбелло барсетширским магнатом. Казенныя земли, увeряли эти люди, должны достаться молодому Грешаму из Бонсалл Гила, он уже совсeм сторговал их у казны. Что же касается до помeстья мистера Соверби и до Чальдикотскаго замка, продолжали эти противники герцога Омниума, вовсе неизвeстно еще, достанутся ли они герцогу. Во всяком случаe они ему не достанутся без ожесточенной борьбы, и весьма вeроятно, что по всeм векселям будет заплачено извeстною дамой, славящеюся своими несмeтными богатствами. Притом, к этим слухам примeшивался легкий романический оттeнок. Говорили, что мистер Соверби ухаживал за этою богатою дамой, даже сватался за нее, что она сама призналась ему в своей любви к нему, но не захотeла за него выйдти, испугавшись его репутации. Однако, чтобы доказать ему свою привязанность, она непремeнно хотeла уплатить его долги.

Вскорe стало достовeрно извeстно по всему графству, что мистер Соверби не намeрен без бою уступить герцогу. По всему округу было разослано объявление, в котором не было прямаго намека на герцога, но в котором мистер Соверби предостерегал своих друзей против ложных слухов, будто бы он думает отступиться от звания члена за графство. "Он представлял это графство в продолжении четверти столeтия", гласило объявление, "и теперь не намeрен так легко отказаться от почести, которая столько раз была ему предложена, и которую он цeнит так высоко. В палатe, в настоящую минуту, не много считается лиц, соединенных такою давнишнею и непрерывною связью с одним и тeм же обществом избирателей, какою связан он с Вест-Барсетширом; он твердо надeется, что эта связь продлится и на будущие годы, пока наконец он не удостоится чести увидeть себя старeйшим из представителей комитатов в нижней палатe!"