Энтони Бучер – Дело об «Иррегулярных силах с Бейкер-стрит» (страница 50)

– Когда она постучала в эту дверь, – упорно продолжал сержант, – она постучала дважды, вот так: тук! тук! А вы сказали "Кто там?", прямо как в игре.

– Игре! – фыркнул Финч.

– Я всё ещё беспокоился насчёт той улики. Знаю, что вы думаете про улики, лейтенант, но их надо объяснять, разве нет, иначе неизвестно, что сделает защита, а мне кажется, что хорошему адвокату, вроде Макса Фаррингтона, ваше объяснние не очень-то понравится. Так что я думал насчёт Эми Грант, а миссис Хадсон вошла – тук! тук! – а вы сказали: кто там, – а я сказал: Эми, – а затем, словно я играл в игру, я сказал: Эми кто? – и тут как вспыхнуло, и я знал, кто убил его. Будто смотришь, как мячик летит в десятитысячную лунку, и внезапно вспыхивает свет.

– Ради всего святого, сержант, – воскликнул Джонадаб Эванс, – признавайтесь, как сказал бы лейтенант. Вы пытаетесь обыграть нас в наших же трюках с саспенсом?

Сержант выглядел изумлённым.

– Вы всё ещё не понимаете? Ну, вы же знаете эту игру. Конечно, знаете. Вы говорите: тук! тук! – а тот другой парень говорит: кто там? – а вы говорите: Голди, – а он говорит: Голди кто? – а вы говорите: Голди сам знаешь, кто. Шутка, понимаете?

– Как по мне, всё это дело та ещё шутка, – сказал Финч. – Какого чёрта, сержант, вы тут трещите?

– Эми кто? – сказал Ватсон. – Эми Грант. Видите? Как в игре. Это шутка. Эми Грант – это не имя. Это слово. Игра слов, вот. Эми Грант значит то, что вы говорили. То французское слово.

– Французское слово! – чуть не взорвался Финч.

Но остальные поняли.

– Эми Грант! – выдохнул Фернесс. – Ну конечно же – эмигрант! Это не могло значить ничего другого.

– Но почему? – вопросил Джонадаб Эванс, по-видимому, слегка озадаченный тем, что повторяется его обвинительное заключение. – Если он действительно герр доктор Отто Федерхут?

– Он наци, – просто сказал сержант Ватсон.

– Сержант, – рассмеялся Харрисон Ридгли, – всё слишком красиво, чтобы это портить, но вы просто свихнулись. Герра Федерхута вышвырнули из Австрии, и вся его профессиональная карьера полетела к чертям лишь потому, что он отказался быть тем, кого вы называете "наци".

– Конечно. Я знаю. Они так делают. Мой друг занимался этим делом в Шанхае. Это их фокус. Они выгоняют парня, а потом он приезжает в эту страну, и благодаря тому, что он эми-грант, он знакомится со всеми людьми, кто работает тут против наци. Тогда он отправляет отчёт домой, а они принимаются за их родственников и так их останавливают. Конечно, это он и задумал. Помните, как он всё время требовал, чтобы Вейнберг представил его здешним немцам, которые против наци?

– Но, мой дорогой Ватсон, – с улыбкой запротестовал Ридгли, – как насчёт той сцены в "Ратскеллере"? Конечно, они с метрдотелем должны были пасть друг другу на грудь и загорланить Horst-Wessel-Lied[124].

– Постановка, – терпеливо проговорил сержант. – Он заметил лейтенанта и остальных. Отличный шанс рассеять любые сомнения, которые могли у них возникнуть после шпионского приключения Фернесса.

– И вы объясняете его отказ предложить решение, уличающее кого-то ещё, так же, как Эванс?

– Нет. Не думаю. Я думаю, наверное, у него просто есть совесть.

Финч начинал проявлять интерес.

– И что вы на всё это скажете, мистер Федерхут?

– Что мне сказать? – Федерхут встал со всем своим седовласным юридическим достоинством и подошёл к двери, где спокойно остановился перед дородным сержантом. – Вот что я скажу, мой дорогой Ватсон. Я был в офисе Ассоциации профессионального устройства беженцев. Ваша же полиция говорила с Herr Арбэтнотом. Он знал меня в Wien[125]; о самозванчестве речи быть не может. Я был там.

– Конечно, – сказал сержант Ватсон. – Вы там были. Позже.

– А до этого, – продолжал Федерхут, – я ехал в автобусе в Пасадену, а затем на такси в Ассоциацию.

– Погодите, – возразил сержант. – Доктор Боттомли видел, как вы садились в автобус, верно. Но это не значит, что вы уехали в Пасадену. Вы вышли через пару кварталов и взяли такси до угла Второй улицы и Мейн. Вы уехали из Голливуда в 11:32. Значит, добрались до центра около 11:50. То, что там случилось, заняло бы не больше десяти минут. И у вас оставалось ещё тридцать пять минут доехать до Пасадены на другом такси.

Федерхут захохотал.

– Это так komisch[126], что дважды за один вечер я, судья, должен быть обвиняемым, но, к счастью, мои обвинители так глупы. Зачем мне хотеть убить герра Уорра?

– Вы и не хотели. Сперва. Это как лейтенант сказал про профессора. Вы просто хотели обставить других. Это вы и делали по телефону – зачитывали номера музыкальному магазину и спрашивали, что это за пластинки. Итак, вы ускользаете от Боттомли и прокрадываетесь в отель "Элитный" посмотреть, что будет дальше. Но когда вы находите Уорра, тот пьян и начинает хвастаться, и вы видите, что он действительно знает, что вы задумали, и может это доказать. Итак, вы убиваете его. Видите ли, сэр, – повернулся он к Финчу, – вот о чём мы всё время забывали. Мы выяснили, что всё, что Уорр подбросил нам про Боттомли, Эванса и Фернесса, правда, так что не следует ли думать, что и остальное тоже правда?

– Как холмсианец, – проговорил Федерхут, – я в восторге от этого решения Ватсона. Но как юрист я не впечатлён. Это догадка, и больше ничего. Будь вы в суде, мой дорогой Ватсон, как бы вы попытались это доказать?

– Как по маслу. Я бы поймал обоих этих таксистов и привёл их туда. Они видели вас прямо на месте преступления.

– Верно, – рассудительно заметил Федерхут. – Их показания были бы весомы, не так ли? И поэтому, мой дорогой Ватсон, мне придётся просить вас освободить этот дверной проём, пока я выйду из дома, иначе, к сожалению, я вынужден буду выстрелить в вас, как иногда стреляют в замок. – Он повернулся ровно настолько, чтобы позволить всем увидеть пистолет в его руке. – Я не боялся, джентльмены, вашего коллективного ума. Вы так сильно напрягались, что я знал – столь простой истины вы не откроете. Но наш всеми любимый сержант изменил мои планы. К несчастью, он уничтожил работу, ради которой я сюда прибыл; пусть это будет для него утешением, если он достаточно мудр, чтобы отойти от этой двери и остаться в живых.

Никто не проронил ни слова, даже Харрисон Ридгли. Поворот произошёл столь внезапно, так тихо, что говорить что-то не имело смысла.

– Пусть послужит ему утешением и то, что он проницательно догадался. Всё даже, как он сказал. Я обнаружил, что Уорр имел некие документы в распоряжении. Их я изъял, а с ними некоторые другие. Я щедр, видите ли. Там были показания под присягой – не знаю, как полученные, – доказывающие, что мистер Эванс не настоящий Джон О'Даб; были и другие показания, которые могли бы заинтересовать герра Ридгли. Вы мне нравитесь, джентльмены, и я был рад служить вам. Но больше всего я рад тому, что служил Третьему Рейху и нашему Вождю. – Он проговорил это просто, без всякого фанатизма. – Вы слишком много говорите в этой стране о злодеяниях нацистов. Вы делаете из них людоедов и монстров. Мы люди, meire Herren, и вот чего вы не понимаете – мы желаем вам добра. То, за что мы боремся, и ваша борьба. Ваша борьба против евреев и международных ростовщиков, высасывающих из вас все соки. Мы не хотим войны и ненависти, хотя Чемберлены и Рузвельты, и другие поджигатели войны – мелкие тираны вроде Рыдз-Смиглого и Бека[127] – могут ещё подтолкнуть нас к этому. Но если начнётся война, помните, что мы сражаемся и за вас; и что, когда мы закончим, то поможем вам создать новую Америку, свободную Америку, очищенную, наконец, от своих угнетателей и осквернителей.

– Чёрт бы меня побрал, – пробормотал Ридгли. – Он верит в это.

– Конечно, – удивился Федерхут. – Из-за того, что я убил такую тварь, как Стивен Уорр, вы считаете меня злодеем? Я убил его, поскольку он разрушал мою миссию здесь. Теперь эта миссия, увы, совершенно разрушена. Вы все о ней знаете, и я не могу убить вас всех. Вы мои друзья. Кроме того, это было бы очень глупо. Теперь я должен спасаться.

– Не будьте глупцом, – проворчал Финч. – Вы не сможете уйти далеко.

– Вы не знаете нашей мощи, Herr Leutnant. Я действительно могу уйти очень далеко. Отто Федерхут навсегда исчезнет. Но я продолжу его работу где-нибудь ещё. Неважно, где. Что касается меня, я охотно заплачу за своё преступление. В дни моей молодости, будучи судьёй, я презирал бы человека, ищущего смерти, чтобы спастись. Но теперь я знаю, что у человека есть высшие обязательства, более важные, чем перед своей жизнью или даже перед своей смертью. Я должен идти дальше. И потому должен вновь просить вас, сержант, отойти от этой двери или быть застреленным.

– Я остаюсь здесь, – флегматично сказал сержант Ватсон.

– Опустите оружие, Федерхут, – предупредил Финч, – или я изрешечу вас.

– К тому моменту, как вы достанете пистолет, Herr Leutnant, ваш сержант будет мёртв. Вас тоже так мало заботит жизнь человека?

На мгновение Федерхут, отвечая Финчу, отвернулся. В этот момент всё и произошло. Фернесс и Ридгли шевельнулись одновременно, словно некое сверхъестественное чутьё руководило их действиями. Фернесс внезапно взмахнул правой рукой, и прикованный наручниками сержант упал на пол. В тот же момент свободная левая рука профессора схватила австрийца. Это был героический жест; но, принеся спасение сержанту, он стал бы гибельным для его узника, не вмешайся и Ридгли. Отчаянный рывок с дивана швырнул его прямо на правую руку Федерхута, державшую автоматический пистолет. Обе руки Ридгли схватили запястье австрийца, неподвижно его удерживая.