Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 73)

– Я рада! – произнесла Саломея, улыбнулась и приветственно махнула рукой, прощаясь так, как девушка прощается с друзьями. Потом повернулась, подошла к своей лошади, забралась в седло с помощью своих подоспевших спутников и кивком приказала кавалькаде двигаться в путь.

Ученики Иисуса дождались, пока топот копыт не стихнет в утреннем воздухе, после чего Петр повернулся к своим братьям и сказал:

– Идем в Галилею.

– Все вместе? – спросил Фома. – Власти могут нас схватить. Одиннадцать человек, все как один гнусавят по-галилейски.

– Какие власти?

– И те и другие, – ответил Фома. – Никому из них не доверяю. Задержат нас за то, что проповедуем ложную доктрину, следовали за ложным пророком.

Замолчал. И, подумав несколько мгновений, заговорил вновь:

– Итак, это была именно она. Та самая девушка. Бедное дитя, сколько ей пришлось пережить! Двое из величайших пророков пали жертвой предательства и погибли на ее глазах.

– Но один из них восстал! – воскликнул Малыш Иаков, с трудом сдерживая мощь своего голоса. – Сколько раз мне говорить о том, что мы видели в Иерусалиме? А теперь и она сказала, что видела его – как меня и вас. С ранами на руках и ногах. Неужели вы не можете в это поверить?

– Когда я поверю, я тебе скажу, – проговорил Фома с нотками ярости в голосе. – Больше нас никто не обманет и не предаст. Помяните мои слова, сейчас появится множество самозванцев, которые станут выдавать себя за Иисуса. Вы еще скажете мне спасибо за то, что я нынче сомневаюсь – так ты вроде это назвал, Варфоломей. И, как я думаю, сам Иисус был бы рад, что я к вам пришел, – должен же быть хотя бы один человек, кто не верит всему на слово! И я говорю: я поверю только тогда, когда увижу эти раны на ногах и руках. Вблизи и на свету, а не издалека и в темноте. Я поверю только тогда, когда запущу свои пальцы в эти чертовы раны. Говорю вам – нынче время быть осторожными.

Ученики погрузились в молчание. Размышляли. Фаддей, слушая Фому, одобрительно кивал.

Наконец, Петр сказал:

– Давайте не все сразу, братья. Во что нам верить, а во что нет, решим потом. Сейчас нужно поговорить о том, как нам выдвигаться. Фома прав – лучше отправиться небольшими группами. По двое или по трое. Встречаемся в Капернауме. В нашем доме. Так, Андрей? Фома и Матфей пойдут первыми. Нет нужды говорить об осторожности. Наденьте капюшоны. С незнакомцами не говорите.

– Нам теперь все – незнакомцы, – сказал Матфей.

– Именно поэтому и нужно быть осторожными. И нам понадобятся деньги. Если, конечно, они у нас есть.

– Есть немного, – сказал Иоанн, который стал теперь кем-то вроде казначея.

Неожиданно для самого себя Петр изобразил правой рукой нечто, похожее на жест благословения: рука идет сверху вниз, затем слева направо – фигура, состоящая из четырех точек, рожденных тремя движениями. Тайна, нечто непостижимое. Святое!

– Да пребудут с вами Господь и его благословенный Сын! И душа, которая принадлежит им обоим!

Удалившись от Иерусалима на шестьдесят фурлонгов (или на три раза по двадцать, как многие стали теперь говорить), радуясь тому, что они вновь, как и в древние времена, могут считать, пользуясь двадцатками как единицей меры, Фома, хромая и опираясь на палку, срезанную с оливы, сказал Матфею, который шел, весь красный от напряжения (давал о себе знать жирок, который бывший мытарь так и не успел спустить):

– Не думаю, чтобы кто-то стал нас преследовать. Думаю, мы в безопасности.

– Уверен?

– Я не говорил уверен. Я сказал думаю. Глупо быть в чем-либо уверенным.

Они протащились еще шагов двадцать. Птицы пели те же песни, что и во времена творения, когда мир еще не знал ни грехопадения, ни пророков, ни искупления. Удаленное от нашего мира на дистанцию многих и многих фурлонгов, солнце, этот гигантский огненный шар, все так же послушно, невзирая на свою свирепую натуру, летало по кругу вокруг Земли.

– Вера – замечательное слово, скажу я тебе, и у меня веры не меньше, чем у тебя. Но Господь дал нам глаза и уши. И пальцы. Скажи мне: вон, луна висит на небе! И, думаешь, я тебе поверю?

– И ты веришь в то, что никто за нами не идет?

– Ну, можно сказать и так.

– Надеюсь, – произнес голос, – вы позволите мне пойти с вами? Мы идем одной дорогой.

– Это невозможно, – ответил Фома, в страхе обернувшись. – Откуда ты здесь взялся? Изыди, Сатана, или как там тебя?

Лицо подошедшего, из-за глубокого капюшона, находилось в тени, ноги его были обуты в кожу, а руки спрятаны в длинных рукавах плаща.

– Ты из Иерусалима? – спросил Матфей.

– Да, из Иерусалима. Мы можем поговорить? Вы что-то обсуждали, когда я к вам присоединился. О чем шла речь?

– Присоединился? – недоверчиво спросил Фома. – Но откуда ты появился? А, понял! Ты прятался вон там, за тем деревом!

Незнакомец дружелюбно усмехнулся.

– Если ты идешь из Иерусалима, то готов обсуждать лишь одну вещь, – сказал Матфей.

– Осторожнее, Мат! – предупреждающим тоном произнес Фома.

– И что это за вещь? – спросил незнакомец.

– Иисуса из Назарета, его историю и его…

– Мат! Ради Христа! Будь осторожен! – выпалил Фома и понял, что готов откусить себе язык.

– Ради Христа, – повторил незнакомец. – Вы говорите как римляне. Не все, но некоторые. Я слышал как-то – они бросали кости и клялись именем Юпитера, Юноны, Меркурия. А некоторые, которые считают себя самыми умными, клянутся именем Христа. Кто это? Новый бог?

– Христос? – переспросил Матфей. – Это Иисус из Назарета.

– Вот как? И кто же он? Что делал, где был?

– Где ты сам был все эти годы? – проворчал Фома, забывший об осторожности. – Тут человек ниспослан самим Господом… Это они говорят, не я…

Осторожность вернулась к Фоме.

– Он был убит, потом похоронен, – продолжал Матфей, – а на третий день, как он сам сказал, должен был воскреснуть. Это и случилось, как некоторые говорят, хотя наверняка сказать никто не может.

– Ниспослан Господом, – повторил слова Матфея незнакомец. – Но если он ниспослан Господом, почему же никто не может сказать наверняка? Если он сказал, что может воскреснуть вновь, то, значит, он воскрес. Мне кажется, вы – глупые люди, несведущие в Священном Писании.

– Послушай! – возмутился Фома и кулаки его сжались. – Мы, может быть, и не ученые книжники, но мы и не дураки. И никто не имеет права нас так называть, тем более ты. Ты же даже боишься свое лицо открыть! Это не мы глупцы, а ты. Ты же не знаешь самих основ греческой логики, если не понимаешь, что послан Господом и говорят, что был послан Господом – это не одно и то же!

– Мы знаем Писание, – кивнул Матфей, – и мы верим в Писание.

– Верите в то, что пророчество осуществится – пророчество, относящееся к явлению Сына Господня?

– Конечно, верим.

– И верите, что пророчество осуществилось?

– Послушай! – сказал Фома и остановился перед незнакомцем, заставив и того остановиться. – Кем бы ты ни был, я скажу тебе очень простую вещь. Я поверю, когда увижу его стоящим передо мной на дороге. Видеть, и только потом верить – таково мое правило. И когда потрогаю его раны своими пятью пальцами, тем более что мои пять пальцев – всегда со мной.

– Если ты хочешь, Фома, ты можешь потрогать их и десятью пальцами, – сказал незнакомец. – Но для этого тебе придется бросить свою палку.

– Но откуда тебе известно мое имя? Кто тебе сказал?

И тут Фома все увидел и опустился на колени.

– Встань, Фома! Встань, Матфей! Благословенны те, кто верит, не видя. Но это не про тебя, Фома. Где твои пальцы? Трогай!

Глава 8

Несколькими неделями позже, поздним вечером, одиннадцать учеников Христа сидели за столом в верхней комнате постоялого двора недалеко от Галилейского озера. Слуга, дерзкого вида молодой человек с небольшой деревянной пластиной, которую он зажал между острыми зубами и время от времени движением языка заставлял вибрировать (не то игрушка, не то примитивный музыкальный инструмент), спросил:

– Подавать?

– Холодный или горячий? – спросил Симон.

– Подам горячим, а каким вы будете его есть – это уже ваше дело.

– Подавай, – сказал Петр. – И нам нужна еще одна тарелка и еще одна чаша.

– Кто-то придет еще?

– Пока не знаем, – отозвался Фома. – Но, думаем, что придет.

– Тогда вам лучше оставить для него место, – сказал слуга и отправился на кухню, чтобы принести кувшин вина и корзину с хлебом.

Ученики же, сидевшие на скамье возле стены, принялись сдвигаться, не будучи уверенными в том, с какой стороны стола было бы лучше освободить место.