Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 68)

Поднимаясь на холм, Иисус ускорил шаг, словно человек, завидевший близкий дом, отчего офицеру и солдатам пришлось тоже наподдать, чтобы не отстать. Поднявшись на вершину, римляне совсем запыхались, чего нельзя было сказать о самом Иисусе, который, добравшись до места предстоящего распятия, сбросил крест на землю и с глубокой печалью посмотрел на уже распятых зелотов, издававших тяжкие стоны. Смерть наступала иногда быстро, а иногда и запаздывала, а умирал осужденный, как правило, не от потери крови, а от удушья – сама поза распятого препятствовала нормальному дыханию и полноценной вентиляции легких. Стаи мух уже жужжали вокруг кровоточащих ран висящих на крестах мучеников – благословенные создания Господни, они занимались своими простыми делами и не ведали о свойственной человеку греховной жестокости и отчаянных попытках найти ей место в своей моральной и социальной жизни.

Между крестами, на которых мучились Арам и Иовав, Иисус увидел обрамленный кирпичом и уходящий вертикально в землю канал, предназначенный для основания его собственного креста. Посмотрев вниз, туда, где застыла в ожидании толпа, он отчетливо различил свою мать, а рядом с ней – старого булочника Иоафама, который сокрушенно качал головой, словно укорял Иисуса за то, что тот так поспешил со своим последним появлением на публике. Иисус едва заметно улыбнулся.

Палач же между тем заметил, кивнув на крест, лежащий у его ног:

– Есть же люди, которые любят, чтобы все было по-новому. Мне эта мысль не кажется слишком умной. Хотя придется попробовать.

– Ну что ж, – проговорил Иисус. – Тогда не будем откладывать!

– Давай. А то вроде гроза идет…

Иисус сбросил хитон, который отвечающий за проведение казни офицер перебросил себе через плечо. Римляне смотрели на тело Иисуса с немым восторгом – его рост, могучие плечи и мышцы. Красоту и мощь этого тела не обезобразили даже багровые следы от бича. Один из воинов сокрушенно покачал головой – такая, дескать, красота погибает!

– Так пойдет? – спросил Иисус, ложась на крест как на постель и раскинув руки по обе стороны горизонтальной перекладины.

– Нормально, – ответил палач, не очень бойко говоривший на арамейском. Это был потрепанный жизнью человек, давно переслуживший свой срок службы.

– Если будешь лежать смирно, мы по-быстрому приколотим планку для ног. Другие обычно вертятся и сопротивляются.

Планку прибили в два удара.

– Ну что ж, – сказал палач. – Начнем, пожалуй, с ног.

И посмотрел на Иисуса, словно ждал от того одобрения.

Огромный гвоздь прошил осужденному обе ступни и вошел в планку. Иисус издал крик боли и посмотрел вниз – идет ли кровь.

– Я не хотел кричать, – пробормотал он. – Я собирался…

И потерял сознание, хотя в следующее мгновение уже очнулся.

– Так уж устроен человек, – рассудительно произнес палач. – Все кричат. Если бы все это проделывали со мной, я бы тоже кричал.

Он внимательно посмотрел на уже сделанное и сказал:

– Теперь, если будешь лежать спокойно и не дергать руками, сможем обойтись без веревок. Пара гвоздей – бах-бах – и готово. Много времени не займем, я обещаю.

Два гвоздя пронзили запястья Иисуса, и пальцы его судорожно потянулись к шляпкам гвоздей, словно ища спасения.

– А вот этой деревянной штуковины в паху нет, – сокрушенно проговорил помощник палача. – Не люблю я эти новшества.

– Ну что ж делать! – покачал головой палач. – Провиснет так провиснет. А теперь – самое сложное…

Он подождал, пока помощник прибьет к ножной планке табличку с именем осужденного и описанием его преступления, и сказал:

– Веревки.

Потребовалось десять человек, чтобы вставить нагруженный крест в устроенный в земле паз. Сначала нижнюю часть креста нужно было подтащить к пазу, после чего поставить отвесно – так, что он соскользнул в паз, с глухим стуком ухнул вниз, утвердившись на кирпичном основании, и замер – лишь слегка дрожа на ветру, который вдруг задул с яростной силой. Поднять крест вертикально оказалось сложнее всего. Для этого использовались две веревки, переброшенные через две стороны поперечной балки, и сила десяти солдат. Но как только основание креста вошло в паз, все проблемы были сняты. Крест утвердился в стоячем положении, могучее тело осужденного с нелепой короной из терновника, которую никто не удосужился снять, осело и стало кровоточить.

Палач и его помощник с гордостью посмотрели на результаты своего труда.

– И все-таки лучше было бы, если бы мы делали все по старинке, – проговорил палач. – Не очень хорошо получилось.

Глава 3

Арам умер быстро и, вероятно, от сердечной недостаточности. Иовав же прожил достаточно долго для того, чтобы успеть отказаться от своего желания до конца жизни оставаться зелотом.

Перед смертью Арам обвинил в своей смерти Иисуса.

– Это из-за тебя мы здесь, ублюдок! – прохрипел он. – Царь? Сын Бога? Тогда спаси себя, а заодно и нас.

– Вы спасены, – отозвался Иисус, – хотя и не так, как об этом думает мир.

Иовав же сказал, обращаясь к нему:

– В чем ты ошибался? Что плохого ты сделал или сказал? Ничего. Все, что ты делал или говорил, было добро и истина. Помни обо мне, думай обо мне. Я не такой уж и плохой. Я делал все, чтобы свершилось царство истины и добра. Конечно, по-своему…

– Ты пребудешь со мной! – уверил его Иисус.

Арам издал горлом клокочущий звук, после чего голова его повисла.

– Кончено! – проговорил Иовав. – Он сделал все, что мог.

Смерть Арама не слишком заинтересовала солдат, которые формировали внутренний круг оцепления, непосредственно возле места распятия.

– Один готов, – сказал Кварт.

Солдаты бросали кости – кому достанется хитон Иисуса, который презрительно бросил им офицер, думавший теперь о доброй чаше вина и об отдыхе. Выиграл Кварт. Положив хитон себе на колени, он произнес:

– Когда приеду домой и обзаведусь детьми, скажу им: дети мои, мне досталась эта одежонка, когда я служил императору в Палестине. Она принадлежала царю евреев. Большой был человек. Высоченный.

И они все как один посмотрели в высоту. Иисус, как им показалось, произнес какое-то слово.

– Что-то типа дипса. Дипса, – проговорил Руфо. – Он что, сказал, что хочет пить?

– Дай ему немного вина из той чаши, – сказал Метелл.

– Да там уже почти уксус.

– Он и не заметит. Окуни что-нибудь в чашу и подними на копье.

– Да вон – обмакни край хитона.

– Ну уж нет, – возразил Кварт. – Это вам не просто тряпка. Тут их священники носят. Она хороших денег стоит. Ценная вещь.

– Когда бросали кости, ты жульничал, – сказал Метелл.

Кварт пожал плечами, Руфо вздохнул:

– Выхода нет.

Он взял окровавленный хитон Иисуса, обмакнул его край в вино и, нацепив на кончик копья, поднял к лицу осужденного.

Тот отстранился.

– Больше у нас ничего нет, приятель, – сказал Руфо. – Так что прости.

Иисус вновь заговорил.

– Что он сказал?

– Елли… Какое-то елли. Сперва один язык, потом другой. Почему они не могут говорить, как все нормальные люди – на латыни?

Священники Зера, Хаггай и Хаббакук имели право входа за линию оцепления во время казни, чтобы умирающий еврей смог услышать их молитвы. Они тоже услышали слова Иисуса.

– Илию зовет, – сказал Хаггай. – Хочет, чтобы тот его спас.

– Да нет, – возразил Зера. – Читает псалом. Спрашивает Господа, почему тот его покинул. Даже здесь у него на устах одно только Писание.

– И здесь святотатствует, – покачал головой Хаббакук. – И, обращаясь к висящему на кресте, выкрикнул – Если ты тот, за кого себя выдаешь, почему не сойдешь с креста?

– Так нельзя! – с укором сказал Зера. И посмотрел на Иисуса, покачал головой: – Других спасал, а себя не может.

– Да сгинут все святотатцы! – сказал Хаггай.

И они вновь услышали: Иисус просил своего Небесного Отца спасти невинных.

– Недолго осталось, – проговорил Зера. – Дышит с трудом. – И, подумав, сказал: – Хочет, чтобы отец его спас. Одного желания мало. Ну что ж, пошли.