Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 70)

– Я простой римлянин, – проговорил Пилат с плохо скрываемой ненавистью к собеседнику и замолчал. Его выводило из себя то, как этот еврей обходился с простым и понятным латинским языком – терзал его и выворачивал наизнанку, действуя точно так, как действуют некоторые новые поэты александрийской школы, наворачивая словеса на словеса как снежный ком. Это было невыносимо. Западной простоте и суровости всегда претила изысканность и мягкость Востока.

– Если это так или могло бы быть так, – продолжил тем не менее прокуратор, – то можем ли мы считать, что жертва принесена, а вы являетесь исполнителем ритуала жертвоприношения?

– Это не так, – отрицательно покачал головой Каиафа. – Более того, Писание не дает мне права столь вольно размышлять по поводу того, что пока непостижимо. Что касается фигуры Мессии – как ее понимают люди Израиля, – то это совершенно иное понятие. Время Мессии еще не настало.

– Но ведь язычникам, не иудеям…

– Иноверцам?

– Иноверцам ведь можно верить в непостижимое?

– Иноверцам можно верить во что угодно. Но, ваше превосходительство, – проговорил первосвященник, – я занял и так слишком много вашего драгоценного времени. А ведь я пришел с очень простой просьбой. Сегодня Йом Шиши, или, по-вашему, день Венеры, день любви. Шаббат начинается на закате солнца. А во время святого праздника Песах Шаббат – это особо торжественный день. Члены Синедриона в этой связи просят вашего позволения не омрачать праздник и приказать солдатам снять с крестов тела казненных евреев.

– Будете уходить, поговорите с моим помощником. Он все устроит. А что сделают с телами?

– Зелоты похоронят зелотов. Что до третьего, то у нас есть кладбище для приезжих. Там уже лежит один самоубийца без имени. Теперь к нему присоединится самоубийца с именем.

– Самоубийца? – удивился Пилат. – Иисус – самоубийца?

– Я использую этот термин более свободно, чем это принято, – отозвался первосвященник. – Но ведь он настойчиво и планомерно шел навстречу собственной смерти. Так?

Пилат не ответил. Подумав, он сказал:

– Для третьего уже приготовлена усыпальница. Ко мне приходил влиятельный представитель вашего народа и вашей веры. Ко мне, а не к вам, заметьте! Пришел и сказал, что позаботится о достойном царя Израиля захоронении. Отважный человек. А может быть, он видит дальше, чем мы с вами?

– Как его имя?

– Он предпочел остаться неизвестным. А Рим, как известно, защищает евреев от самих евреев. Что же мы видим? Разлом, нарушение былого единства. Я бы на вашем месте, ваше преосвященство, более внимательно вглядывался в будущее.

– Я просто хотел бы узнать, – проговорил Каиафа, – местонахождение склепа. Вы же помните, он говорил о том, что воскреснет на третий день, что может разрушить Храм и за три дня вновь его построить. Кому-то увиделась в этом достаточно прозрачная аллегория. Такого рода прогнозы способны породить новые опасные суеверия. Многие боятся, что последователи Иисуса похитят его тело, а потом заявят, что он воскрес. Можно ли организовать охрану гробницы?

– Не вижу к тому никаких препятствий.

– Нам бы хотелось, чтобы охранниками были незаинтересованные люди. Если это будут наши люди, то сподвижники Иисуса заявят, будто он поднялся из гроба, но проклятые фарисеи и священники скрывают это. Поэтому я был бы искренне благодарен, если бы…

– Хорошо! Я дам вам охрану из римлян, – сказал Пилат.

Помолчав, он вновь заговорил, глядя первосвященнику в глаза:

– Не понимаю, что вы за люди, ваше преосвященство! Сначала, увидев мертвеца, вы потираете руки от удовольствия, а потом оказывается, что вид мертвого тела оскорбляет вашу чувствитель…

Секретарь почти подбежал к Пилату с сообщением на покрытой воском табличке. Пилат молча просмотрел текст. После этого он с горькой усмешкой взглянул на поднимающегося из кресла первосвященника и сказал:

– Иисус Варавва – преступник, которого мы помиловали, – только что убил римского центуриона. Ну что ж, крест ждет его. Прощайте, ваше преосвященство!

Каиафа с самым озабоченным видом торопливо поклонился и вышел.

Глава 5

– Иосифом меня зовут, – сказал человек, обращаясь к Марии. – И вам это имя должно быть знакомо, да благослови вас Господь. Моя семья из Арифамеи, но мы всегда хотели быть похороненными в святом городе. Поэтому купили место и построили усыпальницу. Большую. Теперь она в вашем распоряжении. Да, печальные времена! Но не будем плакать. Каждый должен делать то, что должен делать. Прочная усыпальница, большая, встроена в скалу. Нужны только носилки да тележка, чтобы привезти его. Покрывало, масло, миро – все это я вам дам. Мы его забальзамируем, как и положено в его…

– У меня есть миро, – сказала стоящая поодаль Мария Магдалина и показала кувшин. – Часть я потратила на его…

– Ты тоже из его семьи? – спросил Иосиф.

– Я была блудницей, – ответила Мария Магдалина, – и торговала своим телом. Деньги, что я скопила, я израсходовала на эту священную жидкость. Тебя оскорбляет это?

– Уверен, – ответил Иосиф с грустной усмешкой, – что его это не оскорбляло.

Дождь прекратился. От земли и влажной травы исходило благоуханье – даже на самой Лысой горе. Голубело вечернее небо, покрытое белыми облаками. Истерзанные тела распятых являли собой печальное зрелище. Снять с крестов попутчиков Иисуса в его последнем земном путешествии было несложно, хотя в подобных случаях всегда возникала трудность с гвоздем, которым ноги прибивали к дереву. Вытащить его бывало сложно, но палачи считали для себя совершенно неприемлемым предложенный кем-то простой способ – взять и просто разрезать ноги ножом. Нет, настоящий палач, палач-профессионал, а не жалкий ремесленник, так никогда не поступит.

Снятых с креста патриотов унесли их плачущие соратники и их женщины. Снятие с креста Иисуса заняло гораздо больше времени, и у некоторых представителей традиционных верований возникло ощущение, что до заката им не справиться. Недюжинная сила, которую Иисус продемонстрировал на самом пороге смерти, позволила достаточно быстро освободить его руки, но нужно было поддерживать тело в вертикальном положении, а тут понадобились и сильные руки, и крепкие веревки, и лестница. Чтобы вытащить нижний гвоздь, потребовались последовательные усилия троих человек, которые, извлекая железо из дерева и плоти человеческой, сломали пару клещей. Мария все это время стояла отвернувшись от чертыхающихся и потеющих мастеров и только вскрикнула непроизвольно, когда услышала звук падения. Да, Малыш Иаков и Иоанн были достаточно сильны и мускулисты, и римляне уважительно выделяли их среди низкорослых евреев, но даже этим двум силачам недоставало сил справиться с немалым весом истерзанного и покрытого засохшей кровью тела, которое грохнулось оземь. Впрочем, в том, что ученики выронили останки учителя, неуважения не было никакого – они сделали все, на что способны, а без веревок и лебедки такую работу выполнить не под силу и дюжине рослых мужчин. Затем умершего на носилках перенесли к подножию холма, где уже ждала присланная Иосифом тележка, запряженная быками, – на ней Иисуса должны были перевезти в фамильную усыпальницу семьи из Арифамеи.

Ученики Иисуса и женщины, сопровождавшие умершего, немало удивились, когда возле усыпальницы увидели священников, а также небольшой отряд римских воинов и двух офицеров, один из которых, младший, был командиром отряда, а другой, старший, явился, чтобы присутствовать на захоронении в качестве официального представителя римской власти. Иосиф Арифамейский благоразумно покинул место захоронения на своей тележке, но его слуга незамедлительно прибыл с покрывалами и бальзамическими средствами. Вскоре завернутое и обработанное ароматическими веществами тело Иисуса было готово к погребению, но путь в усыпальницу преграждал камень – столь огромный, что ученики не смогли его сдвинуть. Римляне же ворчали, что это не их дело – толкать камни. И тогда Зера (а кто же еще?), присутствовавший здесь же, воспользовавшись собственным кошельком, заплатил солдатам, и вскоре изрядно вспотевшие и ругающие Израиль на чем свет солдаты сдвинули камень, заслонявший вход в склеп. Тело Иисуса было внесено внутрь, положено на каменное ложе, после чего вход вновь закрыли тем же чудовищных размеров и веса камнем.

– Ну вот, – удовлетворенно кивнул Зера. – Могу сказать, все кончено.

– Это ты так можешь сказать, – с самым свирепым видом проговорил Малыш Иаков.

– А ты, – сказал, обратившись к нему, Зера, – думаешь, я полагаю, о каком-то хитром жульничестве? Так знай: эти солдаты станут охранять склеп день и ночь, а потому у всех у вас не будет никакой возможности его открыть. Я же, вместе с другими священниками, буду постоянно навещать это место. Так что повторяю: все кончено!

Женщины вернулись на постоялый двор. Малыш Иаков и Иоанн пошли пешком по дороге в Вифлеем к месту, где нашли укрытие и, к стыду своему, как многие говорили, залегли «на дно» остальные ученики Иисуса. Впрочем, поступили они так скорее из благоразумия, чем из страха. Ученики вполне могли бы остаться в летнем домике Гефсиманского сада, но никто (хотя, конечно, вы помните, что я говорил несколькими страницами ранее) не пожелал туда возвращаться. Добрый Никодим понимал, что это некогда благословенное местечко превратилось для них, как, собственно, и для него, в место горя и предательства, а потому предложил ученикам Иисуса временно укрыться на старой ферме, которую до этого долгое время пытался продать. Когда начался Шаббат, все оставшиеся вместе девять учеников сидели за столом, мрачно покусывая костяшки пальцев и едва притрагиваясь к лежащему на столе черному хлебу. Они страшно беспокоились о Малыше Иакове, а также Иоанне. Запах их собственных тел был им ненавистен. Фаддей вдруг извлек несколько звуков из своей флейты.