Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 67)

– Да, вес немалый, – сказал он. – Даже для тебя. Нужно найти точку равновесия.

– Центр тяжести, – кивнул Иисус. – Я знаю.

Он взвалил крест на спину и поморщился – дерево пришло в соприкосновение с его истерзанным плечом. Он нашел центр тяжести. Крест, утвердившийся на плече, качнулся и застыл. Иисус знал – тягчайшую боль принесет поднятая рука, которой он придерживал крест, а не сам его вес.

– Отличная работа, – сказал старик, обращаясь к офицеру. – Теперь, когда его подняли, это видно еще лучше. Все будете довольны.

И он повернулся к мальчику-помощнику.

– Ну, а мы можем на сегодня закрываться. Vale! Шалом! Andio! Всем – пока!

Холм, на котором проводили казни, из-за своего внешнего вида назывался Лысой горой, и лежал, как лежит и сейчас, прямо за городскими стенами, на юго-запад от центра Иерусалима.

Офицер сказал, обращаясь к Иисусу:

– Пройти будет непросто. Болит? Ничего, скоро все кончится. Хотя, конечно, не так и скоро.

И они пошли. Один из солдат, чтобы задать темп движению, ритмично бил в изготовленный где-то на Востоке маленький барабан. Другой нес под мышкой табличку с описанием преступления осужденного на казнь. Рядом шел солдат с бичом, готовый обрушить его на приговоренного, если тот замешкается или упадет. Иисус, двигавшийся впереди процессии, старался сохранять темп и, главное, держать голову высоко, но крест давил слишком сильно. Уже на подходе к главной улице города, ведущей с востока на запад, они услышали шум громадной толпы, хлопки и шлепки, которые издают мечи, если ударить ими плашмя по спине, а также отрывистые приказы офицеров, командующих оцеплением. Толпа собралась, как оказалось, не ради Иисуса, а чтобы выразить свои чувства по поводу неизбежной смерти парочки зелотов, которые протащились по своему смертному пути, неся на своих плечах перекладины от крестов, за четверть часа до Иисуса.

Толпа – странное животное, которое, вне всякого сомнения, наделено некоей душой, весьма отличной от душ людей, которые ее составляют. Ее ярость по поводу предстоящей казни Арама и Иовава была изрядно смягчена фактом помилования Вараввы, который красовался в первых рядах толпы – все его приветствовали и поздравляли. Когда появился Иисус, многих разозлило то, что написано на табличке, но никто не мог точно сказать, сам ли Иисус высказывал претензии на престол Израиля, или же этими надписями римляне глумились над местным населением и его религиозными вождями. Иисус выглядел гораздо более могучим, чем он был на самом деле, – колоссальная, спокойная фигура, нагруженная нечеловеческой ношей. Никто из толпы никогда не видел креста такого размера – тем более что все любители поглазеть на казни давно привыкли к тому, что приговоренный тащил лишь перекладину, а вертикальный столб уже ждал его на Лысой горе. Крест же, который нес Иисус, заставил толпу застыть в недоуменном благоговении. Шум затих, и над наступившей тишиной вознесся женский плач. Люди шептали один другому: здесь, среди толпы, находится мать осужденного – вон та красивая женщина благородной наружности, с каким достоинством держится, смотри… Поднялся сочувственный ропот, и молодой офицер, командовавший солдатами, которым предстояло провести казнь, почувствовал, как покрывается гусиной кожей – инстинктивно он понимал, что этот ропот куда опаснее, чем самые громкие крики, проклятья и швыряние камнями. Занервничав, он полоснул Иисуса бичом. Тот повернулся к офицеру, причем вместе с крестом.

– Давай побыстрее, – сказал офицер. – Мне это не нравится не меньше, чем тебе.

Иисус же, повернувшись к толпе, проговорил своим ясным громким голосом, обращаясь к женщинам:

– Дщери иерусалимские! Не плачьте обо мне, но плачьте о себе и о детях ваших, ибо приходят дни, в которые скажут: блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие! Тогда начнут говорить горам: падите на нас! и холмам: покройте нас! Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?

Довольно загадочные слова, явно имевшие отношение не к тому, что происходило, а к тому, чему лишь предстояло осуществиться. И слова эти казались тем более ужасными, что животное беспокойство, которое начинало чувствоваться в толпе, усиливалось явной сменой погоды: в небе сгущались тучи, а ветер поменял направление. Явно надвигалась гроза, которая должна была положить конец засухе. Офицер нервно подтолкнул Иисуса рукояткой хлыста, а тот – не потому, что ослаб, а исключительно оттого, что под ноги ему попался большой камень, – покачнулся и едва не упал, уронив свою ношу. Не успел он перевести дух, как рядом раздался мужской голос:

– Римские законы? Римская справедливость? Да плевать я хотел на вашу римскую справедливость!

– Кто это сказал? – резко спросил с каждой минутой все больше нервничающий офицер. – Где он?

– Здесь! Вот он!

Пара воинов из оцепления выхватила из толпы человека – худого, немолодого, но явно бесстрашного, ибо он действительно плевался в сторону римских солдат.

– Хочешь сам попробовать римскую справедливость? – спросил один из солдат. – А ну-ка, возьми эту штуковину и понеси сам! Бери и неси!

Мог ли этот с виду слабосильный человечек понести чудовищную ношу, которую тащил на себе Иисус? Конечно нет! Само предположение, что он способен сделать что-то подобное, показалось бы нелепым. Но он сделал это! Да, он не прошел и шага, он упал на дорогу, придавленный крестом, но дружный крик, поднявшийся из толпы, дал понять всем, и в первую очередь римлянам, как народ ненавидит римскую тиранию! Никто не смог бы выразить словами то, что происходит, но это было гораздо важнее и глубже, чем самые яростные бунты зелотов.

Когда человек упал под тяжестью креста в третий раз, Иисус поднял его с земли и спросил:

– Как зовут тебя?

– Симон, – ответил тот. – Я из Кирены. Пришел на праздник Песах. Никогда не думал, что пойду на такое дело.

– Будь же благословен, Симон! Избегай зла в сердце своем. Люби врагов своих.

После этих слов Иисуса чувства, которые испытывала толпа, стали столь сложными и противоречивыми, что вынести их стало почти невозможно. Низкий гул, тот ропот, который поднялся над этим тысячеголовым существом, поразил римлян – ничего подобного они никогда не слышали. И вдруг солдат, которому было поручено бить в барабан, с ненавистью отбросил свой инструмент и воскликнул по-иберийски:

– Больше не могу! Бейте меня! Можете повесить, но я больше не могу!

Он взвыл. Другие солдаты увели барабанщика прочь. Иисус же, обратившись к толпе в наступившей тишине, произнес:

– Пусть все свершится, как намечено. Не вмешивайтесь. Молитесь. И умейте прощать, как прощает наш Небесный Отец.

Теперь на Лысую гору Иисуса провожали лишь отчаянно нервничающие солдаты да многотысячная толпа. Сюда, к месту казни, прислали значительное подкрепление, так как гарнизонное начальство уведомили о странном поведении людей, и, за исключением тех, кто должен был привести приговор в исполнение, никого не пропускали через плотный кордон, установленный на почтительном расстоянии от места распятия. Друзей Вараввы уже зафиксировали на поперечных брусьях их крестов, и теперь они вопили и стонали, вызывая всеобщее сочувствие.

Способ, к которому прибегли их палачи, состоял в следующем. Преступника бросали на землю, и два тяжелых воина удерживали его в непристойной позе Марса Расслабленного, в то время как палач привязывал его запястья к перекладине креста. Затем наступал черед гвоздей. Гвозди вбивали в запястье, при этом слышался негромкий хруст ломающихся костей, и обильно текла кровь. Половина дела, таким образом, бывала сделана. После этого преступника толчками и ударами бича поднимали на ноги и заставляли, спотыкаясь и стеная, идти к вертикальной балке креста, которая высилась подобно дереву и к которой была приставлена лестница. Преступника разворачивали спиной к лестнице и понуждали, пятясь и неся на плечах горизонтальную перекладину, подниматься по ее ступенькам. Помогал ему при этом профессиональный палач. Лестница имелась только одна, а потому, если осужденных было несколько, прочим приходилось ждать своей очереди.

И так, с распростертыми руками, испытывая неимоверную боль в кровоточащих запястьях, пронзенных гвоздями, преступник всеми клетками истерзанного тела ощущал, как поперечную перекладину загоняют в паз, вырезанный в вертикальном столбе, после чего лестницу убирали, и он оставался висеть. Затем совершалось последнее действие, более сложное и деликатное, чем думают те, кто не слишком осведомлен в деле распятия. Ноги распинаемого складывали вместе, поместив одну перед другой, и прибивали к основанию креста одним длинным гвоздем. При этом один человек удерживал ноги, другой орудовал молотком. Для профессионала вбить гвоздь как надо одним ударом было делом пустяшным, зато второй, который помогал ему, боясь, что гвоздь ненароком может прошить ему руку, а то и две, часто выпускал ноги осужденного, и они болтались в воздухе, судорожно дергаясь.

С Иовавом и Арамом проблем не возникло. Их крики могли разорвать и самое суровое сердце, но доставшиеся им палачи отлично знали свое дело. Преступники, о чем слушателю излишне напоминать, были совершенно голыми. Чтобы пришпиленные тела не провисали, в вертикальные столбы на уровне паха вбивали деревянные клинья, и со стороны казалось, что у каждого из несчастных по два фаллоса – один свой собственный и другой – деревянный. Эта картинка вызвала некое подобие ухмылки на лицах палачей, но отпускать шуточки, особенно скабрезные, в этот день им не хотелось – надвигалась гроза, а совершать распятие в проливной дождь – удовольствие ниже среднего.