Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 65)
– Даже стоя я вынужден смотреть на тебя снизу вверх. Это непорядок. Почему бы тебе не сесть?
– Не будет ли это неприлично?
– Царь евреев, – проговорил Пилат. – Неужели ты в самом деле считаешь себя царем евреев?
– Если я и царь, – сказал Иисус, – то царство мое не от мира сего. И, если бы это было не так, сейчас бы шла битва, имеющая целью освободить меня.
– Не от мира сего… – задумчиво проговорил Пилат. – Но даже в этом случае твои враги не ошибаются, говоря, что ты называешь себя царем.
– Все это не имеет отношения к делу, – покачал головой Иисус. – Я пришел в этот мир с единственной целью – проповедовать истину. И те, кого интересует истина, прислушаются к моему голосу.
– А что есть истина? Она тоже не имеет отношения к твоему делу. Ты знаешь, что священники хотят твоей смерти? И только в моей власти решить – достоин ты свободы или же распятия.
– Границы твоей власти, – отозвался Иисус, и Пилату почудилось в его тоне некое сочувствие, даже жалость, – очерчены людьми, которые тебя ею наделили. И все равно будут разговоры о враге еврейской веры, враждебной кесарю.
– Да, – согласился Пилат. – Это я знаю.
Начали они свой разговор по-арамейски, которым Пилат владел достаточно свободно, хотя и без понимания нюансов. Но когда он впервые упомянул слово
– Это я знаю, – повторил Пилат.
После этого он проговорил:
– Что же мне с тобой делать? На мой взгляд, никакого преступления против Римской империи ты не совершал. Что ты думаешь по поводу Рима?
– Людьми нужно управлять, – пожав плечами, сказал Иисус. – Мне кажется, это правильно, если будут существовать царство кесаря – кем бы этот кесарь ни был – и царство духа, и оба эти царства не должны пересекаться. Ведь если это будет единое царство, душу будут постоянно отвлекать заботами телесного мира, а телесный мир станет врываться в мир души. Кроме того, слово, которое я проповедую, предназначено не только для евреев, но и для всех народов вообще. И римляне слушали меня так же внимательно, как и евреи.
– В твоей – как ты ее называешь?.. – проговорил Пилат, – в твоей миссии есть нечто имперское. Я бы назвал это универсализмом. И я понимаю, почему еврейские священники воспринимают тебя как угрозу. Но также вижу, почему – если подойти к твоему делу справедливо и разумно, я не могу поддержать их требование. Поэтому я тебя отпускаю. Ты свободен.
– Ты не можешь меня освободить, – покачал головой Иисус. – И ты это знаешь.
– Я должен поступить несправедливо?
– Ты должен управлять.
Пилат глубоко вздохнул.
– Ну что ж, пошли к священникам.
Он встал.
– Ты очень высокий, – проговорил прокуратор, не глядя на Иисуса. – И очень сильный.
Зера и Хаггай, к которым во дворике присоединились другие священники и фарисеи, совсем не обрадовались, когда Иисус и Пилат вышли вместе, бок о бок и без охраны, причем фигура прокуратора как-то даже затерялась рядом с фигурой обвиняемого. И священники очень разозлились, когда Пилат произнес:
– Вы привели ко мне человека, которого обвинили в том, что он извращает основы вашей веры и развращает людей. Я же не нашел в его действиях ничего преступного. Он говорит очень разумные вещи, и, кстати, на очень хорошем латинском. Утверждать, что он повинен смерти – нелепость.
К группе подошел Квинтиллий с таким занятым видом, что можно было предположить, что он только что давал детальные инструкции какому-то непонятливому секретарю.
– Квинтиллий! – обратился к нему Пилат. – Ты говорил о милосердии. О возможности помилования. Должен ли я продемонстрировать милосердие?
– Это черта истинного правителя, ваше превосходительство.
– А что по этому поводу думают их преподобия? – спросил прокуратор.
Зера, закусив губу, мгновение подумал и сказал:
– Милосердие – это замечательно! Я думаю, это будет прекрасно воспринято всеми, если в нынешние святые дни вы помилуете человека нашей расы, приговоренного к смерти. Но у вас есть выбор!
– Никакого выбора! – резко ответил прокуратор. – Один приговорен на основании обвинения в организации массового недовольства властями. Другой даже не был осужден.
– О, нет, ваше превосходительство! Он был осужден – вне всякого сомнения! Как я сказал, у вас есть выбор. И вы можете передать право выбора народу.
– Если ты имеешь в виду эту орущую толпу
Пилат подошел к стенке, огораживающей дворик и, возвысив голос, почти прокричал:
– Вы только что требовали освобождения одного из своих соотечественников – некоего Иисуса Вараввы, приговоренного к распятию по обвинению в организации массового недовольства.
Услышав имя Вараввы, толпа завопила. Пилат поднял руку.
– Во времена, подобные нынешним, а эти времена вы именуете святыми, милосердие способно главенствовать над законом. Поэтому я приказываю освободить этого человека из-под стражи и отпустить.
В толпе поднялись радостные крики.
Едва не сорвав голос, Пилат прокричал, перекрывая восторженные вопли толпы:
– Тихо! Есть еще один Иисус, известный как Иисус из Назарета, которого прислали ко мне, чтобы я осудил и приговорил его. Я расследовал его дело и не нашел за ним никакой вины. Желаете ли вы, чтобы я освободил и его? Напоминаю вам, он ни в чем не повинен. Законов Рима он не нарушал.
Напрасно Пилат упомянул законы Рима. Этим он лишь подогрел жажду крови, овладевшую толпой. Крики с просьбой освободить невиновного были заглушены ревом зелотов, к которым присоединились фарисеи – на минуту эти давние враги, объединенные общим желанием мести, стали союзниками. Пилат резко повернулся спиной к толпе и внимательно посмотрел на маленькую группу, стоящую во дворике. Иисус стоял не двигаясь. Пилат подошел к самодовольно ухмыляющимся священникам и проговорил:
– Я пришел к решению, каковых еще не бывало во все время моей службы. Вы можете сказать, что я решил не принимать никакого решения. Я объявляю себя непричастным к тому, что невинного подвергнут казни. Пусть на ваши головы падет кровь его!
– То есть, ваше превосходительство, – сказал Квинтиллий неожиданно дерзким тоном, – вы полагаете себя официально отсутствующим, так?
Квинтиллий стоял, как отметил про себя Пилат, слишком близко к иудейским священникам. Даже помощник прокуратора в этом случае обязан соблюдать определенную дистанцию. Неожиданно Пилат вспомнил, что Квинтиллий вел несколько более роскошную жизнь, чем позволяло вознаграждение, которое он получал из казны.
– И в этом случае вы поручаете мне подписать смертный приговор вместо вас, верно?
Пилат промолчал. И в это мгновение он увидел мальчика-слугу, который нес через колоннаду дворца большую чашу с водой.
– Эй! – позвал его Пилат. – Неси воду сюда.
Испугавшись угрожающего тона в голосе прокуратора, мальчик, расплескивая воду и открыв рот, подбежал.
– Закрой рот! – приказал Пилат. – И поливай мне на руки! Быстрее!
Мальчик повиновался, и, омыв руки, прокуратор отослал его прочь, после чего, повернувшись к священникам и фарисеям, всплеснул руками и окропил их одежды стекающей с его ладоней водой.
– Никакой крови! – воскликнул он. – Абсолютно чистые руки!
И бросился прочь со скоростью, явно неподобающей властительному представителю империи, не глядя ни на кого, и в первую очередь на Иисуса.
Священники и фарисеи проводили Пилата взглядом. Квинтиллий улыбнулся и сказал:
– Если вас волнует законная сторона дела, то приговор на троих преступников уже подписан. Иисус туда включен – к счастью, без этого… как вы его называете…
– Отчества или прозвища, – ответил Зера. – Наш Небесный Отец распорядился всем самым лучшим образом. А мы помним наших друзей, господин помощник прокуратора.
Когда ключ повернулся в замке двери, сидевшие в темнице Варавва, Арам и Иовав встревоженно вскочили. Квинт, стражник, вошел и, усмехнувшись, посмотрел на них.
– Еще рано, – сказал Иовав. – Я точно знаю, что рано. Солнце еще достаточно высоко.
– И нам еще не дали поесть! – воскликнул Арам. – Нам обещали хороший обед. Такие уж правила. А эти римляне хотят нас обмануть.
Квинт вновь ухмыльнулся и, ткнув пальцем в Варавву, произнес:
– Ты! На выход.
– Я? Первый? – поднял глаза Варавва. – Ну что ж, идем. Лишний час жизни в этой вонючей крысиной норе? Обойдусь. По крайней мере, выпью хорошего вина.
– Обойдешься без вина. Или купишь себе сам, ублюдок. У меня приказ тебя освободить. Что до остальных, то все остается по-старому. Ничего не понимаю. Где эти евреи, там обязательно безумие! Ну, давай, свинья! На выход. А то наподдам!