Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 63)

Он посмотрел на собравшихся. Возражений, естественно, не было.

Но тут заговорил Иисус:

– При всем моем уважении к высокому суду, должен заявить, что такого рода выводы не входят в вашу компетенцию. В древнем Израиле, где светские законы и законы веры существовали неразделенно, любое противозаконное деяние было одновременно и преступлением против Всевышнего. А преступление против Всевышнего, как следовало из закона, данного Моисеем, должно караться смертью. Сегодня же светские и религиозные законы разделены, и светские власти ограничены в своей компетенции исключительно светской сферой. Они расследуют и преследуют преступления, совершаемые только против государства и человека, но не против веры. Вы имеете право отторгнуть меня от сообщества верующих, подвергнуть изгнанию, но не можете конвертировать преступление против веры в преступление против государства.

Он помолчал и продолжил:

– Я говорю это исключительно ради того, чтобы вы знали, о чем идет речь. Понятно, кроме тех махинаций, к которым вы прибегаете, у вас нет ничего, но, поскольку сила на вашей стороне, то и сопротивляться бесполезно. Но тем среди вас, кто не понимает, что происходит, я считаю нужным процедурные вопросы все-таки объяснить.

– Мне кажется, суд демонстрирует излишнюю снисходительность к заключенному, – сказал Зера. – И все-таки вновь обращаюсь к нему: что еще он может сказать относительно нашего приговора?

– Как вы и предполагаете, я скажу вещь совершенно ужасную, – ответил Иисус. – Совсем скоро увидите вы, как разверзнутся небеса и ангелы Господа нашего снизойдут к воскресшему Сыну Человеческому, который вознесется и станет судить – но законом Божьим, а не человеческим!

– Правила суда, – произнес Каиафа, вставая, – состоят в том, чтобы мы передали твое дело прокуратору Иудеи, представителю Римской империи, в чьей компетенции состоит дело вынесения окончательного приговора и исполнения наказания. Отец Хаггай! Соблаговолите вызвать храмовую охрану!

Хаггай кивнул и поднялся. Проходя мимо Иисуса, он бросил:

– Дерзость! Никогда не имели дело с такой оскорбительной дерзостью.

И он поднял руку, чтобы ударить Иисуса. Тот же перехватил занесенную руку и потянул ее вниз – так же легко, как если бы это была рука маленькой девочки. И произнес, обратившись к суду, который уже перестал быть судом, ибо члены Синедриона повставали со своих мест и намеревались покинуть комнату, причем многие надеялись, что вернутся в постель и продолжат разбираться с утренними снами:

– При всем моем уважении к высокому собранию, не могу не сказать, что ту процедуру, которую вы прописали, исполнить будет не так легко, как вы думаете. Аргументация проста: человек, утверждающий, что он является Мессией, утверждает, таким образом, что он – царь Израиля. Но царь Израиля, который происходит из народа Израиля, автоматически противопоставляет себя власти кесаря. Мессия – Христос – Басилевс – Царь. Такова ваша логика. Но я никогда не претендовал на земное царство. Я говорил лишь о Царстве Небесном, которое не является ни царством Израиля, ни царством кесаря. Я не скажу более ничего, но прошу вас запомнить мои слова.

Все это время Хаггай безуспешно пытался освободиться от железной хватки Иисуса, который, казалось, и забыл об извивающемся у его ног священнике. Наконец Иисус отпустил Хаггая и словно погрузился в лицезрение тех картин, которые возникли перед его внутренним взором. Зера, углубившись в чтение какого-то свитка, тоже выглядел безучастным к происходящему. Все ждали стражу, которую наконец привел Хаггай, – четверых воинов с обнаженными мечами.

– Теперь ты узнаешь, как обходится Понтий Пилат с теми, кто пытается дерзить, – прошипел Хаггай, держась, однако, в стороне.

На рассвете представители римской власти (правда, сам Понтий Пилат в Иерусалиме пока отсутствовал, но должен был в считаные часы прибыть из Кесарии) официально объявили о том, что казнь через распятие троих преступников назначена на вечер пятницы. И сама казнь, и захоронение тел казненных должны были состояться на закате, так как римская администрация, как оговаривалось особо, уважала местные законы и, в частности, чтила святость субботы, наступающей непосредственно после праздника Песах. Преступниками, коих надлежало казнить, были Иисус, прозванный Вараввой, а также его подельники Иовав и Арам. Глашатаи прокричали о предстоящей казни на рассвете, а потом повторяли это известие еще несколько раз в течение всего утра, и зелоты страшно разозлились. Когда Иисуса провели во дворец прокуратора, который ранее был дворцом Ирода Великого, собравшаяся толпа зелотов провожала его криками:

– Предатель! Это ты отдал наших друзей в руки врага!

Кто-то из толпы бросил камень, который угодил в шею священнику Хаггаю, и тому пришлось взывать к римским легионерам с просьбой о защите. Римляне же страшно радовались возможности лишний раз поупражняться на спинах зарвавшихся евреев и принялись наносить удары налево и направо плоской стороной своих мечей.

Утро было заполнено множеством дел. Деньги, отвергнутые Иудой Искариотом, надлежало вернуть в казну Храма, но казначей запротестовал, говоря о том, что это и противозаконно, и вообще святотатственно – держать вместе с храмовыми деньгами деньги, которыми оплачена чья-то кровь, «кровавые деньги», как было сказано. И тогда некий молодой, но сообразительный служащий казначейства, пораскинув мозгами, предложил, как можно реализовать эту предоставленную небесами возможность (казначей долго размышлял над словами молодца), и вернулся к давней проблеме, которую ни светские, ни религиозные власти не могли решить – организации кладбища для прибывающих на Песах паломников, которые по тем или иным причинам решили умереть в Иерусалиме, вдали от дома родного. А для этого следовало какие-нибудь частные владения превратить в общественные, и молодой деятель знал одного ремесленника, у которого было горшечное производство, расположенное на изрядном по площади участке: этот горшечник, по счастливому совпадению, давно мечтал закрыть производство и развязаться со своей собственностью. Молодой служащий и взялся устроить это дело: внести задаток, составить передаточные документы и полностью оплатить покупку за счет денег, от коих отказался Иуда.

– Большое иерусалимское кладбище для гостей города! – провозгласил молодой человек, глядя в глаза горшечника. – Неплохое название, верно? Благородное.

– Ладно, давай! – отозвался горшечник. – За все – тридцатка. Я слышал сплетни по поводу денег. Казначей не берет назад «кровавые деньги».

– Кровавые, не кровавые… Какая разница? Деньги есть деньги. На эти деньги мы совершаем дело благотворительности. Никто же не станет спрашивать, кто и от чего умер, верно? Поставь-ка здесь свой крестик!

Поскольку за деньгами Иуды так и тянулась кровавая дорожка, участок, на котором устроили кладбище, стали называть Кровавым полем. Хотите знать, кто был здесь первым покойником? Об этом никто не спрашивал, хотя все всё понимали, и маленькие котята играли на безымянной могиле.

Дел в то утро хватало. Понтий Пилат, которому порядком надоели крики зелотов, сопровождавшие его на всем пути следования, приехал во дворец злым и голодным. Во время завтрака, состоявшего из хлеба, меда и легкого белого вина, помощник Пилата, Квинтиллий, коротко изложил суть предстоящих дел. Пилат, внешне хмурый человек средних лет; характером был мягче, чем выглядел, и давно подумывал об отставке со службы, которая ему изрядно надоела. Квинтиллий обладал умом, хитростью и честолюбием.

Помощник говорил:

– По мелким правонарушениям, не предполагающим смертную казнь, у меня все. Что до троих преступников, которых должно казнить сегодня, то это три еврея, публично выражавшие недовольство…

– Этот Иисус Варавва среди них? Его чертово имя я только и слышал по пути сюда. Один из этих еврейских патриотов, так? И что с ним?

– Именно его я держу в уме как кандидата на помилование. Некоторые влиятельные горожане утверждают, что подобный акт милосердия будет нам выгоден. Прочих можно казнить, а Варавву – отпустить.

– Выгоден? Нам не нужна выгода от этих евреев, Квинтиллий! А из милосердия каши не сваришь, особенно в Риме. Распять всех троих, чтобы прочим патриотам было неповадно!

– Ваше превосходительство, – не отставал Квинтиллий, – нынче праздник Песах. Город вот-вот лопнет от паломников. Иисус Варавва здесь – очень популярная фигура. Нам его освобождение обойдется дешевле, чем усмирение недовольных – если после его казни начнутся беспорядки. Между прочим, чувство принадлежности к нации здесь растет, особенно на праздник. Сейчас. Похоже, все помнят, что составляли когда-то единый народ, были порабощены египтянами, но потом благополучно вернулись домой. Это произошло давно, но осталось в памяти.

– Да уж! – покачал головой Пилат, отпивая из чаши с вином. – Национальная вера и маленький местный божок. Когда только они повзрослеют?

– Хороший вопрос, ваше превосходительство.

– А в чем состоит его преступление? – спросил Пилат. – Я имею в виду этого Варавву.

– Сокрушил римский штандарт. Был, кстати, в крайне возбужденном состоянии, в которое пришел после слов их популярного проповедника, которого зовут Иисус из Назарета. Странное совпадение, правда? И того и другого зовут Иисусом. Правда, здесь это распространенное имя. Вариант имени Иешуа. Там еще одно совпадение: Иисус из Назарета тоже арестован. То есть не вполне арестован – арестовали не римляне.