Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 59)
– Самый главный его враг – это он сам, – сказал Иуда, и его собеседники с самым суровым видом кивнули.
– Где его можно будет найти? – спросил Зера.
– Мы живем в Гефсиманском саду, в летнем домике, – ответил Иуда. – Там высокие каменные стены и железные ворота. Вы можете прийти поздно ночью, и я вам открою.
– Наша благодарность, как и благодарность всего Израиля, да пребудет с тобой! – произнес Каиафа.
– Это я должен быть вам благодарен! – отозвался Иуда. – Так когда вас ждать?
– Будет правильно, чтобы не нарушать торжественности, присущей празднику Песах, – сказал Каиафа, – исполнить это дело сразу после того, как мы отпразднуем освобождение Израиля из египетского плена. В ночь после Дня Юпитера, если воспользоваться языческим календарем, который навязали нам римляне. И будь благословен, сын мой!
Иисус и его двенадцать учеников уселись за праздничный ужин на постоялом дворе, который находился в нескольких сотнях метров от Гефсиманского сада. Ужин заранее организовал и оплатил Матфей, и на стол подали целого жареного ягненка с цикорием, опресноки и большой кувшин вина – тот ужин, за которым сидели израильтяне, когда Ангел Смерти прошелся по Египту, уничтожая египетских первенцев, – ужин на скорую руку, с горькими травами. Все ученики, за исключением Иуды Искариота, ели от души; Иисус же едва притронулся к пище, на что ему попенял сидящий рядом Иоанн.
Иисус же ответил на это:
– Слишком много всего на душе у меня, Иоанн, и смущена она.
Затем он откашлялся и обратился ко всем, сидящим за столом:
– Послушайте меня, дети мои. Всеми своими делами, всеми своими словами и поступками я стремился к тому, чтобы осуществить пророчества, данные нам в Священном Писании. Но пророчества часто сбываются и сами, независимо от нашей воли. И мы стоим лицом к лицу с пророчеством, горечь которого не сравнится с горечью цикория, коим приправлена наша трапеза. Ибо сказано в Писании:
Рты перестали жевать и раскрылись от удивления. Вино потекло с уголков губ и залило скатерть. Кто-то хрипло вздохнул, словно горло его перехватило, и он едва смог набрать воздуха в легкие. Матфей подавился хлебом, закашлявшись, едва не задохнулся, но его спас Фома, хлопнувший по спине бывшего мытаря широкой ладонью.
– Одним из вас, я сказал! Одним!
Ученики принялись обеспокоенно разглядывать друг друга. Петр сказал:
– Я говорю за всех нас, учитель! Никто, ни один из нас даже во сне не мог бы себе представить, что он тебя предаст. Были времена, и давно, когда речь об этом шла. И вел такие речи именно я. Но все это – в далеком прошлом! Но, может быть, ты думаешь, что в ком-то из твоих учеников поселилось зло, и помимо его собственной воли? Что дьявол проник в душу одного из нас с тем, чтобы свершилось пророчество, данное в Писании? Должен честно сказать, что мне порядком надоели эти разговоры о том, что какое-то пророчество должно сбыться.
– Вам нужно лишь подождать, – сказал Иисус. – Все, что должно произойти, произойдет, и скоро.
Все стали говорить разом, невнятно и перекрикивая друг друга. Еда была забыта. Иоанн склонился к Иисусу и тихо произнес:
– Я должен знать, кто это. Я должен. Скажи мне, учитель, если ты действительно любишь меня.
– Я не назову его имени, – ответил Иисус. – Только ты будешь знать то, что я сейчас скажу. Но я запрещаю использовать то, что узнаешь. Он – это тот из вас, кто станет окунать хлеб свой в сок жареного ягненка после того, как это сделаю я.
И, обратившись ко всем, сидящим за столом, он заговорил, перекрывая шум общего разговора:
– Ибо примет смерть Сын Человеческий, как это сказано о нем, и постигнет горе того, кто предаст его. Но посмотрим на это с другой стороны. Ведь смерть Сына Человеческого станет последней жертвой, совершаемой во крови и плоти, и послужит она освобождению рода человеческого от всех его грехов. И вы просто обязаны понять природу этой жертвы. Это необходимая жертва, ибо Бог-Отец желает смерти своего собственного сына, который является его, Бога-Отца, субстанцией и сущностью, чтобы такой ценой вернуть человечеству божественную чистоту, которую оно утратило, встав на стезю греха. И плата должна быть великой, ибо велика тяжесть человеческих грехов, и предвечный должен уравновесить ее поистине веской монетой. Жертва эта запомнится на века – как на века запомнилась история нашего исхода из Египта. Но она не только запомнится – ее нужно будет приносить вновь и вновь, каждый день, во имя непрекращающегося возрождения человечества. Ибо грех, который человек совершает по своей плоти и крови, грех, который он унаследовал от праотца своего, Адама, не может быть прощен единовременным покаянием – раз и навсегда. Поскольку грешит человек ежедневно, ежедневным должно быть и искупление. И сейчас я научу вас, как приносить эту жертву ежедневно – не просто для того, чтобы помнить, но, чтобы каждый раз, вновь и вновь, совершать этот обряд.
Иисус достал из корзины половину хлеба и произнес:
– Благодарю Отца за этот благословенный дар его. Теперь, разломив хлеб, каждому я отдаю его часть.
Иисус отломил от хлеба несколько кусков – по числу сидящих за столом – и передал по кругу. Малыш Иаков по нерасторопности своей выронил кусок из своих неуклюжих рук и, быстро подняв его с полу, принялся обдувать и обтирать о рукав. Прочие ученики недоуменно смотрели на свои куски хлеба. То, что Иисус произнес далее, ввергло их в еще большее недоумение. Иисус сказал:
– Ешьте. Это – тело мое. Ешьте.
Кое-кто из учеников, будучи явно не в состоянии справиться с шоком, некоторое время держал хлеб в нескольких дюймах от отверстого рта (
– Ешьте! – приказал Иисус.
И они отправили хлеб в рот.
– Это тело мое, как я сказал, – продолжил Иисус. – И вы, которым я передаю власть мою, и те люди, которым власть передадите вы, должны делать это каждый день, до конца времен, во искупление грехов человека. Внешне это просто хлеб, но по сути, которая открывается в момент, когда вы произносите молитву, это тело мое, это мое существо.
Он замолчал, и в наступившей мертвой тишине слышно было, как булькает вино, которое Иисус наливал из кувшина в большую чашу.
– А теперь, – сказал он, – я беру эту чашу с вином, благословенный дар нашего Отца, и передаю каждому из вас. Пейте. На вкус и на запах это просто вино – отличное изысканное вино; в нем играет свет, как и подобает, если в чаше у вас этот божественный напиток. Но по сути – это моя кровь, кровь Нового Завета, кровь, которую я пролью за многих, во оставление их грехов, прошлых и будущих. Пейте!
Чаша пошла по кругу, и каждый отпил из нее совсем по чуть-чуть, так что к сидящему рядом с Иисусом Иоанну она дошла достаточно полной.
– Допей, Иоанн! – приказал Иисус, после чего вновь обратился ко всем.
– Когда вы останетесь одни и будете проповедовать Слово Божие, – сказал он, – пусть эти хлеб и вино, кои есть кровь и плоть моя, воспримут все те, кто в меня верит. Я сказал
И он замолчал, словно усталость поразила его. Но тут, в своей обычной грубоватой манере, заговорил Фома:
– То, что я никак не пойму во всех этих делах с твоей кровью и плотью, если мне, конечно, позволят так сказать, так это… это… Ну, во-первых, не будем говорить о смерти – пока ты с нами, ты не умрешь…
– Фома! Фома! – предостерегающе произнес Петр.
– Ладно, пусть Сатана проваливает и меня не искушает, – покачал головой Фома. – Но давайте на минуту забудем о смерти. Ты заставляешь нас есть твою плоть и пить твою кровь. Но так делают звери – убивают, а потом едят плоть и пьют кровь. А мы же – не звери! Мы – люди! Не нравится мне все это!
– Отлично, Фома! – проговорил Иисус. – Твоя смелость говорит сама за себя. Скажу тогда по-другому. Жертва – это разрушение. Когда вы едите хлеб и пьете вино, вы их уничтожаете. Но, уничтожая их, вы питаете свое тело. Правда, кусочек хлеба и глоток вина – слишком небольшая плата за грехи человечества. Поэтому их следует преобразовать в некое тело, более ценное, чем хлеб и вино. В мое тело. И через эти формы я пребуду с вами – не зыбкий дух, не ускользающая мысль, но нечто и твердое, и текучее, нечто телесно ощутимое.
Голос Иисуса окреп и вознесся под своды комнаты.
– Эти хлеб и вино – не просто напоминание, не просто знак и символ. В этих формах я пребуду в человечестве. Простые формы ежедневной жизни – вино и хлеб! Что может быть лучше?
И вновь наступила тишина, хотя и более комфортная.
– Да… – протянул Фома, покачав головой.
– Ну как, ты удовлетворен, сын мой? – быстро и негромко спросил Иисус Иуду Искариота.
Иуда улыбнулся, кто-то засмеялся, и все принялись за жареного ягненка. Тот уже остыл, что не помешало ученикам затеять шутливую ссору по поводу того, кому следует обглодать кости. Петр, обратившись к Иуде, сказал:
– Ты так и не закончил со своим хлебом! Конечно, сухой в горло не полезет!