Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 54)
– Но, господин мой, – прервал его центурион, – мне не нужны знаки и чудеса. И я недостоин того, чтобы ты посетил мой дом. Но я знаю – стоит тебе произнести слово, и слуга мой будет здоров. Видишь ли, господин мой, я подчиняюсь своим начальникам. Но и в моем подчинении есть люди, целая сотня. И если я говорю кому-то из них
Центурион, который, вероятно, уже давно служил в израильском легионе, по-арамейски говорил хорошо, хотя и с долей некоторой италийской резкости. Иисус, явно чувствуя удовольствие от того, как рождаются в его гортани слова, произнес то же самое, что сказал центурион, но на латыни:
– Вы слышите этого человека, этого офицера римского гарнизона? Увы, ни у кого в Израиле не видел я столь сильной веры, как у этого человека! И от этого горько мне, ибо считают израильтяне, что по крови их и рождению они принадлежат к богом избранному народу. Да, они увидят Авраама, Исаака и Иакова, а также всех прочих пророков Господа нашего, которые считаются и пророками нашей крови и нации, сидящими в Царстве Небесном. Но они также увидят, что рядом с пророками Израиля сидят в Царстве Небесном и иные – со всего света, со всех четырех сторон горизонта. И те, кто считает, что Царство Небесное принадлежит им исключительно по праву крови и рождения, будут ввергнуты во тьму вечную. И будет там, я обещаю, и много слез, и скрежет зубовный.
И, обратив на стоящего рядом центуриона взгляд, полный любви, Иисус сказал:
– Иди домой. Вера твоя спасла твоего слугу.
Не сомневаясь, что все так и произошло, как сказал Иисус, центурион хотел преклонить колени, но Иисус поднял его. И мера благодарности, которая читалась на лице римского офицера, была более чем уравновешена ненавистью на физиономиях фарисеев и злой озадаченностью на лицах Вараввы и прочих зелотов.
Глава 2
Как и следовало ожидать, именно фарисеи, выведенные из себя тем, что делал и говорил Иисус, решили добиться официального осуждения новоявленного пророка, после чего погубить его, и орудием своим положили сделать Высший религиозный совет Израиля. Элифаз, Самуил, Иона и Эзра были членами совета, а потому имели возможность свободно говорить со священниками, хотя, может быть, и не самыми авторитетными. Степень их близости была столь высока, что, когда Элифаз пригласил на ужин к себе в дом двоих священников из Совета, а именно Хаггая и Хаббакука, то вел себя с ними весьма покровительственно, а они и не обижались – тем более что были заняты, прокапывая глубокие траншеи в горах деликатесов, которые в доме Элифаза подали к ужину слуги (жареная форель, тушеные сладкие коренья, жареная телятина, фрукты и терпкие греческие вина). После ужина Элифаз сказал:
– Совет обязан собраться по этому поводу, и как можно скорее. Всякие задержки будут только поощрять его, этого улыбчивого говоруна, а также толпу неотесанных оборванцев, которая его сопровождает. Если бить, то бить прямо сейчас.
И он посмотрел на Хаббакука и Хаггая, которые с самыми дружескими улыбками выглядывали из-за гор снеди.
– Если мы станем собирать Совет по поводу какого-то странствующего проповедника, – сказал Хаббакук, – не решат ли люди, что мы неспособны справиться с ним самостоятельно?
– Я думаю, для начала можно ограничиться выражением частного порицания, – проговорил Хаггай. – И обосновать его заботой о морали и общественном порядке.
– Каждый человек, – сказал Эзра, – имеет право защищать свое человеческое достоинство и авторитет. У меня был ученик, который изрекал шуточки по поводу овец в волчьих шкурах. Я от него избавился, а теперь он открыто смеется надо мной на улице. Кричит, что я –
Элифаз широко зевнул, чтобы подавить смех, который едва не вырвался из его нутра – в сравнении Эзры с выбеленным гробом что-то было! Победив смех, Элифаз со всей серьезностью сказал:
– И это не пустяки. Он смеется над верой наших предков. Что скажете, достопочтенные отцы?
– И как далеко вы готовы пойти? – спросил Хаггай.
– До конца, – ответил Эзра.
– Удалите его из Иерусалима, – предложил более умеренный Самуил. – И его, и толпу его нищих последователей. Напугайте его. Подловите на святотатстве. Напомните о наказании, которое его за это ожидает.
– О, он очень аккуратно избегает того, что можно оценить как святотатство, – сказал Хаббакук.
– Ну да! – с негодованием покачал головой Эзра. – Все, что он делает, так это оскорбляет тех, кто выше его по положению.
– А разве это не святотатство, – вступил в разговор Элифаз, – утверждать, будто блудница вступит в Царство Небесное прежде священника из Храма?
– К сожалению, нет, – покачал головой Хаггай. – Увы, но это так. Я думаю, нельзя ли в его речах найти что-нибудь, направленное против гражданских властей?
– Здесь он тоже крайне осторожен, – хмыкнул Хаббакук.
– Этот центурион, – сказал Иона, – теперь на всех углах станет рассказывать, что у Рима среди евреев есть, по меньшей мере, один друг.
– А давайте-ка заставим его сделать выбор между Богом и кесарем, а? – предложил Хаббакук. – Обязательно на чем-то и попадется!
– Не вижу, как это все сработает, – усомнился Элифаз.
– Нет, это мы сделаем потом, – с жаром отреагировал Хаггай. – А пока попробуем кое-что попроще.
Тем, что попроще, оказалась публичная демонстрация благочестия, активное участие в которой принял Эзра. Он занимался импортом муки, имел много наемных рабочих и знал, что жена одного из этих рабочих путалась с приятным на вид молодым человеком, торговавшим лампами из кованого железа. За эти лампы, кстати, торговец мастерам-изготовителям недоплачивал. Женщину звали Тирза (имя ее мужа можно и не называть!), и вот ее-то Эзра, пока муж был на работе, с помощью Элифаза и Ионы и при моральной поддержке Хаббакука и Хаггая выволок за волосы из дома и потащил на площадь перед Храмом, чтобы там подвергнуть публичному осуждению за прелюбодеяние и побитию камнями. Фарисеи специально выбрали время, когда Иисус с учениками находятся поблизости. Так и теперь ученики обедали в близлежащей таверне, а сам их учитель сидел на площади в тени смоковницы и тонкой палочкой писал что-то или рисовал на пыльной земле (дождя не было уже больше десяти дней). Кто-то говорит, что он рисовал большую рыбу, а над ней писал свое имя по-гречески. Но это к делу не относится. Эзра между тем, таща за волосы вопящую Тирзу, кричал так, чтобы слышал Иисус:
– Братья израильтяне! Как сказано в Завете, данном Моисею Господом, прелюбодеяние есть преступление. Прелюбодеяние – смертный грех, и перед вами – грешница, которую застали в момент совершения греха.
– В самый момент? – переспросил некто, у которого явно потекли слюнки.
– Почти! – уточнил Эзра. – Чуть позже. Тот, кто участвовал с ней в грехе прелюбодеяния, не так виновен, как сама грешница, поскольку, как сказано в Писании, именно через женщину грешит мужчина. Так было в Эдеме. Так и у нас. Побейте ее камнями!
Эзра отпустил волосы Тирзы, но она не могла убежать, окруженная плотным кольцом тех, кто хотел бросать в нее камни. Иисус же, как и ожидалось, встал и воскликнул:
– Остановитесь!
И они с готовностью остановились, надеясь на бесплатное развлечение. Иисус же провозгласил громко и отчетливо:
– Есть ли здесь кто-нибудь без греха? Хоть кто-нибудь? Если есть, пусть он и бросит первый камень. Чего же вы ждете, благочестивые фарисеи?
И, подняв женщину с колен, сказал ей:
– Ступай с миром. Только более не греши.
И Тирза убежала, хотя и ненадолго – позже она присоединилась к последовательницам Иисуса – бывшей блуднице, царевне, двум ткачихам и прочим женщинам, которые стали называть себя дочерями Иисуса.
Тем временем Элифаз воскликнул:
– Да кто ты такой, чтобы попирать законы Моисея?
А его приятели добавили:
– Вот именно! Кто ты? Богохульник, нарушитель заповедей.
– Ведь сказано в Законе, что прелюбодеяние – это преступление. И тяжелое преступление! Жена, совершившая грех прелюбодеяния, да будет, как последняя грязь, выброшена на гноище, и падет на нее гнев праведников! А ты – богохульник, поднявший руку на наш закон, грешник в одежде проповедника, гроб повапленный!
– Моисей, – начал Иисус негромко, – ради того, чтобы среди израильтян воцарились мир и порядок, вынужден был уступить их жестокосердию и предписал вам и вашим предкам именно так поступать с неверными женами. Но это не было изначальным намерением Господа. Ибо, как написано, Бог сделал людей мужчинами и женщинами, и велел жене прилепиться к мужу своему и стать с ним единой плотью. Как может человек разделять то, что бог создал единым?
Он так и не поднял голоса, когда священник Хаггай задал вопрос, который они задумали задать ему со священником Хаббакуком.
– Иисус из Назарета, – начал Хаггай, – мы все знаем, что ты говоришь только правду и проповедуешь истину, причем невзирая на лица, ибо Господь, если я могу произнести это, не впадая в грех святотатства, создал людей равными. Но есть одна вещь, которая смущает меня, и, как я думаю, ты просветишь меня на ее счет. Мы, дети веры, полагаем, что все в этом мире принадлежит Господу. Законно ли при этом отдавать должное кесарю?