Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 56)

– Попытаюсь, – ответил тот. – Это трудно, но я попробую.

В самом городе, возле тюрьмы, где в подвале на грязной соломе лежали Варавва, Иоахав и Арам, сгрудилась толпа тех, кто считал, что мир сразу станет лучше, если поменять правителя.

– Варавва! – кричали они. – Иисус Варавва! Свободу Варавве! Свободу Израилю! Долой оккупантов! Долой тирана!

Кричали они громко, но опасности не представляли, поскольку были безоружными. Небольшой отряд солдат, охранявших тюрьму, без труда оттеснил протестующих, но, поскольку последним заняться было нечем, они вновь возвращались и голосили:

– Свободу Варавве! Свободу Израилю!

Квинт, дежурный тюремщик, принес заключенным черного хлеба и воды.

– Чувствуешь себя героем? – спросил он Варавву. – Твои друзья хотят, чтобы тебя освободили. Чтобы ты снова взялся убивать.

– Мы никого не убиваем.

– Вы просто не пробовали. В вас горит патриотизм, а тут до крови один шаг. Впрочем, осталось вам недолго.

– Вряд ли суд над нами будет справедливым, – произнес не то Арам, не то Иовав. – И никогда не был. Можно обойтись и без суда.

– Суд? – переспросил Квинт. – Я и не говорил о суде. Вина очевидная и не требующая доказывания в суде, как мне передали. Я имел в виду казнь.

– И когда? – спросил Варавва?

– Как только его превосходительство прокуратор вернется из Кесарии. На этот ваш праздник Песах, или Псах, или как вы там его еще называете… И уж тогда вас и пришпилят к вашим крестикам – коленки вместе, ручки по сторонам, а в каждой – по гвоздику. Тук-тук-тук… И оттуда, сверху, вам откроется замечательный вид. Жаль, что вы очень скоро потеряете к нему интерес.

Снаружи донеслись свист и крики толпы. Кто-то кричал:

– Убейте его!

– Однако, – произнес Квинт, – вы, евреи, народ переменчивый.

Он подошел к узкой щели подвального окна.

– Только что требовали вас освободить, а теперь хотят совсем другого… Впрочем, это не про вас. Там кто-то еще. Они к нему повернулись.

Этим другим был Иисус, на которого пытались наброситься самые яростные и оборванные из зелотов. Их спины обрабатывали дубинками и плетками римские легионеры, а они вопили, показывая на Иисуса:

– Предатель! Ты спелся с римлянами!

– Любить своих врагов? А ну, давай, полюби меня, ублюдок!

И в Иисуса полетел первый камень.

– Добрые римляне и добрые самаритяне! А ну-ка, поцелуй их в зад!

Иисус, сопровождаемый учениками, спокойно, не торопясь направился к Храму. Фома, склонившись к уху Матфея, проговорил:

– Не нужно было этого делать – лечить того центуриона.

– То был его слуга.

– Да какая разница! Теперь эту историю обсуждают на каждом углу. И мы теперь – друзья римлян. А у нас впереди еще столько работы! Столько людей еще не слышали его проповедей!

Пока Иисус проповедовал в Храме, в его заднем приделе, просто, но богато убранном, собралась избранная часть Высшего религиозного совета. В помещении с мраморными стенами стоял тщательно полированный стол из ливанского кедра, формой напоминающий лошадиное копыто. Члены совета размещались на стульях, сконструированных в форме небольших тронов, не очень удобных. Кроме членов совета, в зале находились и приглашенные, среди них – Элифаз и священники. Наконец, с десятиминутным опозданием, служитель провозгласил:

– Его преосвященство Каиафа, первосвященник Храма.

Все встали. Каиафа был человеком внушительной наружности, с крупным носом. Хорошо начитанный на трех языках, он говорил тихо и спокойно, отличался хорошими манерами и носил простую белоснежную мантию. Войдя, он улыбнулся и сказал:

– Садитесь. Прошу вас, садитесь. Примите мои извинения за опоздание. Горячее время, как вы понимаете. Приближается великий праздник.

Он подошел к столу и сел на свободное место во главе, на самой вершине сгиба лошадиного копыта.

– Это, как вы догадались, экстренное заседание. И мне очень жаль, что оно будет коротким – слишком много дел, связанных с празднованием Песах. Но у нас есть проблема, по которой необходимо принять решение. Мы должны дать оценку… миссии, так сказать, этого – как его? Пророка? Проповедника?

– Его называют по-всякому, ваше преосвященство, – сказал Хаггай. – Но нас больше волнует не то, как его зовут, а то, что он делает.

– В том, что он делает, – проговорил Каиафа, – много полезного. Прогнал из Храма этих шумных торговцев голубями и скотом. Это хорошо. Мы и сами думали это сделать, но помешала лень.

Он с прищуром посмотрел на священника, который, как некоторым было известно, неплохо зарабатывал на разрешениях, которые давал торговцам.

– Он проповедует добродетель, а также, как я слышал, достоинство бедности.

И он вновь пристально посмотрел на торговавшего местами священника, который даже не покраснел.

– Но, кроме того, – смело выступил вперед Элифаз, – он клевещет на состоятельных людей, облыжно обвиняя их во всевозможных грехах; он говорит о том, что люди уважаемые лицемерят, что для него блудницы и убийцы более добродетельны, чем сами священники Храма.

– Понятно, – проговорил Каиафа. – Язык у него остер.

– Да, он радикал, – проговорил Никодим, человек преклонных лет и благородной внешности. – Но он смотрит в корень вещей. И лично я ничего не имею против самых острых языков, если они говорят правду.

– Я не тороплюсь с оценками, Никодим, – сказал Каиафа. – Мой ум открыт, но я хотел бы знать больше.

– Он отрицает, – взял слово Хаббакук, – некоторые положения Закона, данного Моисею. Взял на себя смелость отрицать развод и, одновременно, частично оправдывает прелюбодеяние. Единственный грех, с его точки зрения – это неспособность и нежелание любить. Он – апостол любви, сказал бы я.

И Хаббакук иронически улыбнулся.

Сам же первосвященник хранил серьезность.

– Я бы назвал это моралью, поставленной с ног на голову, – проговорил Хаггай.

– Как бы вы это ни называли, в том, что говорит этот человек, нет ничего нового. Нечто подобное проповедовал Иоанн, которого так неосторожно казнил Ирод Галилейский. Да и до Иоанна были люди подобного склада. Будут и потом. Это закономерно – периодически появляется кто-то, кто призывает к простоте, требует восстановления справедливости.

– А это значит – восстает против установленных порядков, – вторгся со своим словом Самуил.

– Ничего! – нетерпеливо проговорил Каиафа. – Установленные порядки позаботятся о себе сами.

– Но мы должны, – сказал Элифас, – иметь в виду два вида порядка. Римляне не притесняют нашу веру. Но одобряют ли они ее?

– Римляне, – покачал головой Каиафа, – вообще не религиозны, и это печально. Но именно это и делает их терпимыми. Наша религия их скорее веселит и развлекает.

– При всем моем к вам уважении, ваше преосвященство, – проговорил Хаббакук, – боюсь, вы не уловили того, что подразумевал наш друг Элифаз. Суть вот в чем. Наша вера – это национальная вера. Израиль – это и народ, и религия. Зелоты, при всем том, что они постоянно доставляют нам проблемы, когда заводят свою волынку про освобождение Израиля, исходят, в общем-то, из нашего Священного Писания. Чего они хотят? Чтобы Бог Израиля правил народом Израиля. Римлянам это не нравится, но в качестве альтернативы им нечего предложить, кроме собственной религии.

– Верно, – сказал Каиафа. – Только что это за религия? Поклонение кесарю и всему их языческому пантеону – Юпитеру, Марсу, Венере… Это даже не религия! Так, набор обветшавших мифов, годных разве что для поэтов.

– Если мне будет позволено раскрыть то, что подразумевает наш друг отец Хаббакук, – сказал Хаггай, – то речь идет о следующем. Религия, которую проповедует этот Иисус, это не национальная религия. Его слушают сирийцы, и даже римляне! А тут он провел фокус с исцелением какого-то слуги в доме римского центуриона, и сочувствующие назвали это чудом. Суть, ваше преосвященство, состоит в том, что даже в руках зелотов эта религия не может стать оружием. Это не религия Израиля. Это – религия для всех людей!

– И, если мне будет позволено дополнить, – сказал Иона, – в таком виде она не противоречит политике кесаря. Эта религия, сказал бы я, не имеет политического наполнения. Для римлян она не представляет никакой опасности. Скорее – наоборот!

– Но она представляет опасность для нашей национальной религии! – воскликнул Элифаз. – И, если подумать, весьма значительную!

– Странно, – проговорил Каиафа. – Все вы говорите об этом так, словно это какая-то новая религия, хотя на устах у этого Иисуса – именно наше Священное Писание. В каком смысле она новая? Если нам удастся понять, в чем состоит ее новизна, мы сможем узнать, где там кроется факт святотатства.

– Когда та или иная вещь становится новой? – задал вопрос Никодим. – Только минуту назад мы говорили о радикализме. Корни нашей веры уходят в глубину веков. А он призывает вернуться к корням. Наша вера – это не совсем то, что было во времена Моисея. Но мы же не называем ее новой, так? Если бы мы рискнули сделать это, нам бы пришлось согласиться с тем, что она святотатственна! Но мы – не рискуем, мы боимся!

– Послушайте! – вновь вступил в разговор Хаббакук, – Иисус берет Священное Писание, но подходит к нему как фанатик, все доводит до крайности. А это – ересь! Зачем нам нужны священники? Зачем нужны святые отцы? Как раз чтобы избежать фанатизма, чтобы почтенные в своей разумности люди излагали Священное Писание так, как его и следует излагать – в терминах возможного.