Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 43)
– А тебе я говорю: выпрямись перед лицом Господа и Сына его! Очистись и будь здоров!
И Натан выпрямился, тело его разогнулось, ноги и руки задвигались, как им положено, жировик на щеке рассосался, и даже бородавки исчезли. Но он не был тому рад, как это ясно видел Иисус, ибо теперь никто не станет выражать ему сочувствия и подкармливать из жалости. Фарисеи же стояли озадаченные, и Иисус обрушился на них всею силой своего голоса:
– Вы, змеи ядовитые! Уже ищете, как получше оправдать свое желание меня уничтожить? Вы слушаете, да не слышите. Креститель Иоанн не ел и не пил, и вы утверждали, что в него вселился дьявол. Я же и ем, и пью, и вы объявляете меня обжорой и пьяницей. Вы видите творение Господне, но заботитесь лишь об омовении рук своих да о соблюдении Шаббата. Кто вы, книжники и фарисеи, как не
Сопровождаемый учениками, Иисус вышел из синагоги, а там, в пяти или шести ярдах от входа, с камнями в руках уже стояла толпа, подговоренная фарисеями и готовая дать выход своей злобе. И вот прилетел первый камень, но Малыш Иаков перехватил его на лету и швырнул обратно в толпу, по несчастливой случайности попав в грудь вновь излеченному Натану. Тот застонал.
– Не утруждай себя битвой с ними, – обратился Иисус к ученику. – Придет время жатвы, и зерна будут отделены от плевел. Никто не избегнет суда праведного.
Услышав слова Иисуса, фарисей Иезекиль воскликнул:
– И что же, мы, единственные, кто соблюдает закон, будем брошены в геенну, а блудницы и воры собраны в житницы?
И он указал пальцем на Марию Магдалину, которую, похоже, знал лучше, чем положено богобоязненному фарисею. И в то же время другой человек силой сдернул с Марии покрывало, за которым она прятала свое лицо.
– Их ты будешь собирать в житницы? – не унимался Иезекиль. – Эту грязь и тлен?
Мария не на шутку испугалась. Люди, враждебно настроенные по отношению к Иисусу, но опасающиеся открыто на него напасть, могли найти в ней более легкую добычу, причем женщины в толпе были еще враждебнее, чем мужчины. Но по кивку Иисуса Фаддей и Филипп подошли к Марии и отвели ее за спину учителя, под прикрытие его могучей фигуры. Иисус же сказал ей – громко, чтобы слышала толпа:
– Не бойся, дочь моя! Грехи плоти легко искупить. Но неугасим и свиреп огонь, что ждет грешившего в душе своей.
И, повернувшись, Иисус пошел прочь от толпы, которая так и не рискнула взяться за камни. Мария шла, близко прильнув к Иисусу, остальные последовали за учителем, хотя не все были довольны тем, что с ними теперь странствует блудница. Фома возмущался:
– Теперь нам назад дороги нет. Связаться с таким сбродом!
Симон соглашался с Фомой. Да, теперь уж их мало кто будет уважать. Опасное положение. Стали совсем как зелоты.
Молчали только оба Иакова, шедшие в арьергарде их маленького отряда.
Глава 2
Вечером они стали лагерем у небольшого ручья, и Мария Магдалина упросила Иисуса позволить ей остаться с ними. Иисус ласково разговаривал с ней, и Андрей, собиравший хворост для костра, слышал, как Иисус говорил:
– Не стоит плакать, дочь моя, только оттого, что фарисеи плюют тебе вслед.
– А сами приходят по ночам, – отвечала Мария, – с деньгами и со словами
– Не обращай внимания на то, что говорят тебе эти лицемеры, живущие во власти предрассудков и раздираемые ревностью. Ведь ты – прекраснейшая из дочерей Евы! И если ты хочешь плакать, то плачь по другому поводу. Нельзя вразнос торговать тем, что свято. Нельзя священные сосуды наполнять требухой и выставлять на прокорм собакам. Господу милы объятия любящих, хотя он и отводит очи свои, поскольку даже наш Небесный Отец не считает возможным вмешиваться в дела влюбленных. Но он плачет, когда объятия превращаются в предмет торга. Плачь же и ты.
Но Мария не стала плакать. Вместо этого она сказала:
– А говорят, ты не знаком с объятиями женщины. Это так?
– Кто так говорит, тот не прав, – улыбнулся Иисус. – С другой стороны, какая жена вынесет жизнь спутницы странствующего проповедника?
– Я знаю одну такую, – смело сказала Мария. – И трудности странствий ей вполне по плечу. К тому же одежда на тебе и твоих спутниках оборвалась и пришла в негодность, ее нужно стирать и чинить. А когда вы сами готовите рыбу, то большей частью оставляете ее непроваренной. Вам нужен кто-то, кто бы о вас заботился.
– Да благословит тебя Господь, дочь моя, – сказал Иисус. – Но то, что ты предлагаешь, невозможно. Что скажут люди? Мы знаем, что большинство из живущих глупы и недалеки. Но нам должно избегать некоторых поступков, которые помешали бы нам посеять и взрастить семена нового царства.
– Так мне нельзя с вами?
– Ты можешь следовать нашей дорогой, но не с нами. Мои спутники, в конце концов, мужчины. Каждый день они начинают и заканчивают молитвой. – Иисус улыбнулся и продолжил: – И нельзя вводить их в искушение.
Искушение. Это слово услышал подходивший к Иисусу и Марии Иуда Искариот. Он остановился и, спрятавшись за ствол дерева, стал слушать.
– А те деньги, что я скопила, – спросила Мария, – можно ли считать их грязными?
– Деньги не могут быть ни чистыми, ни грязными, – отозвался Иисус, – ибо не даны им совесть и разумение. И если ты хочешь отдать их бедным, то даже не сомневайся.
– Я не собиралась отдавать их бедным. У меня были другие…
И тут Мария, увидев за деревом край чьей-то одежды, воскликнула в беспокойстве:
– Кто-то нас подслушивает!
А когда Иуда Искариот вышел на открытое место, она, показав на него, проговорила:
– А вот и один из фарисеев, что проклинали меня днем…
– А ночью шептали слова любви? – продолжил Иуда. – Я думаю, не стоит меня звать фарисеем.
– Иди с миром, дочь моя, – сказал Иисус Марии, – мы скоро встретимся.
Мария поцеловала руку Иисуса и отошла, бросив на Иуду сердитый взгляд.
Иисус же, обратившись к нему, спросил:
– Ведь я не в первый раз слышу твой голос, верно?
– Могу я присесть? – спросил Иуда.
Он сел – чисто одетый, стройный, тридцати лет от роду человек с умным взглядом и речью выпускника хорошей иерусалимской школы.
– Голос, который ты слышишь сейчас, – сказал Иуда, – ты слышишь впервые. Я в этом уверен. Но я пришел сюда не задавать вопросы. Всю свою жизнь я и мои лицемерные братья были теми, кого ты назвал гробами повапленными (отличная фраза, да будет мне позволено так говорить), винил в том, что мы только и делаем, что омываем руки перед едой…
– Ничего плохого в этом нет, – перебил Иуду Искариота Иисус, – и, прошу тебя, не нужно избавляться от этой привычки – даже ради меня. Только стоит помнить: Господу не так важны мыло душистое и полотенце пушистое.
– Я использую эти слова в переносном смысле, и ты это понимаешь, – продолжал между тем Иуда Искариот. – Ты можешь обвинять меня в чем угодно. В том, что я вижу лишь форму, но не вижу сути, что скольжу по поверхности, что громко молюсь в синагоге, а в смысл молитвы не вникаю. Но теперь все по-другому. И я прошу – верь мне, меня более не удовлетворяет то, чем я жил раньше. Ты мне веришь?
– Охотно верю, – отозвался Иисус. – Главное, чтобы тебя не слишком удовлетворяло то, что ты отказался от того, что тебя до этого так удовлетворяло. А как добываешь ты хлеб насущный?
– Я служу государству. Читаю и пишу по-еврейски, по-гречески, на латыни. Перевожу бумаги. В нашей стране теперь много разных языков. Ты, верно, заметил, что у меня руки девы, не знакомые ни с плугом, ни с рыболовной сетью. И я не пахал и не ловил рыбу, как это делали твои ученики. Мой отец был богатым человеком, и он говорил: у сына моего никогда не будет на руках мозолей, а в волосах – строительной пыли. Мои деньги позволят ему стать ученым человеком. Так и получилось. Взгляни – перед тобой ученый человек. И ученый человек хочет служить тебе. Но сначала я должен смыть с себя то, что ко мне пристало за эти годы, и попросить прощения.
– Не мне прощать тебя, – сказал Иисус. – Прощает Отец наш Небесный. Но за что ты хочешь попросить прощения?
– Я хочу очиститься. Полностью и окончательно.
И Иуда передернул плечами – так, словно его раздражали одежды, силой наброшенные на его плечи.
– Если ты хочешь очиститься от былого лицемерия, черствости, от грехов тела и духа, то довольно и того, что ты сокрушаешься о прошлом своем в душе своей. Прощение тебе обеспечено, и будущее само о себе позаботится.
– Но у меня есть ощущение, что дело не только в моем личном прошлом.
– Ты имеешь в виду грех Адама? Считаешь себя грешным уже потому, что родился человеком? Все люди несут на себе печать первородного греха, но тяжесть этой ноши мы способны уменьшить, если будем любить друг друга и жить по справедливости.
– Но, будучи рожденным в грехе, я грешен и в будущем своем!
– По-моему, ты слишком себя терзаешь, – улыбнулся Иисус. – Пытаешься отвечать за всех фарисеев. Вот если бы и они так, как ты, беспокоились о грехах своих! Однако уже готов ужин. Хлеб подаяния и рыба, пойманная… Впрочем, идем, и за ужином ты познакомишься со своими новыми братьями.