Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 45)
Иисус же произнес:
– Говорить же я буду о блаженных, о тех, кому принадлежит Царствие Небесное. А блаженные, подобно армии, составляют дружины, число которым – восемь. И
Шум и ропот поднялись над долиной. Зелоты, стоявшие в толпе, одобрительно кивали. Как они понимали, Иисус только что говорил о пророке, с кем были все их мысли, и которого только что гнали, преследовали, которого оклеветали, а еще и убили.
– И убивали! – поднял голос один из зелотов. – Убили и голову отсекли как кролику.
– Возрадуйтесь, говорю я вам, – между тем сказал Иисус. – Ибо ваше есть Царствие Небесное.
Потом он говорил еще, но не слишком долго, ибо есть пределы тому, сколь много способен постичь неподготовленный ум, но ни разу во время всей его проповеди ни его голос не дрогнул, ни слова не застряли в горле. И, когда он говорил о награде, которую получат терпеливые и кроткие, никто и подумать не смел, что он говорит о собственной слабости и ее предлагает в качестве примера добродетели. Нет, никогда еще местные холмы не оглашались голосом столь звучным и громким! Никогда столь мощное тело не вздымало здесь к небесам руки свои – и могучие, и нежно любящие одновременно. Перед людьми стоял человек столь сильный, что он смог бы в один присест съесть овцу и, выйдя на поединок, победить свирепого льва – мощный, как Самсон, и тем не менее лишенный Самсоновой глупости, он проповедовал кротость и любовь.
В один из моментов проповеди своей он говорил:
– Я не хочу сказать, что вы обязаны, не задумываясь, сразу же изливать любовь свою на людей, любви недостойных. Нет, любовь – искусство, которым мужчины и женщины должны овладеть, как я в юности овладел ремеслом плотника. Любовь – это инструмент, с помощью которого мы шлифуем, делаем мягкими и способными к дружбе сердца врагов наших – как шлифует и полирует плотник поверхность суковатой шершавой доски. Злоба порождает только злобу. Если кто-то, по злобе своей, ударит вас в правую щеку, не торопитесь дать сдачи. Подставьте ему левую. Этим вы его озадачите и заставите задуматься. Он узнает от вас, как ему вести себя впредь, когда кто-то попытается напасть на него и нанести удар. Чем больше в мире любви, тем шире границы Царствия Небесного.
Иисус рассказывал истории, притчи, формулировал непростые вопросы и тут же на них отвечал, был и ласковым, и твердым. В конце проповеди ученики окружили его плотным кольцом, чтобы слушатели, понуждаемые к тому любовью, не смогли подобраться к учителю и оторвать на память хотя бы по лоскуту от его хитона. Зелоты не принадлежали ни к тем, кто кричал, ни к тем, кто порывался пробиться к Иисусу. Они терпеливо ждали.
Симон-зелот и Амос прождали целый день. Им требовалось узнать, где Иисус с учениками встанут лагерем на ночь, и они это узнали. Иисус со своими спутниками устроился в поросшей кустарником лощине неподалеку от маленькой речки под названием Бимхирут, рядом с деревенькой, которую все звали Мелучлах, хотя на самом деле у нее было совсем другое имя. Симон и Амос вышли к лагерю поздно вечером, когда вся компания ужинала рыбой, хлебом и оливками.
Симон сказал:
– Нас зовут зелотами. Я объясню, что значит это слово, а также расскажу о том, что мы пытаемся делать.
– Что мы должны делать, – поправил его Амос.
– Я знаю, – проговорил Иисус, губами освобождая рыбную кость от мяса.
Он покончил с едой и вытер пальцы о край нового хитона, после чего сказал:
– Вы хотите покончить с рабством, в котором держат народ Израиля продажные правители, изгнать чужеземца и построить сильное государство с небесным царем во главе.
– Отлично сказано, – одобрительно кивнул Симон-зелот. – Иного мы и не ожидали. Но есть одно уточнение: во главе с Мессией. А теперь скажи нам: ты – Мессия?
– Я проповедую Царство, – ответил Иисус. – Но я знаю, что это не то царство, о котором думаете вы и ваши последователи. Вы собираетесь добиться всего простым ударом топора. Вы желаете, чтобы за осенью моментально шла весна. Вам нужно все и сразу. Но не во власти человека торопить природу, и за посевом не сразу следует жатва. Нужно время.
– Ты выражаешься не слишком понятно, – сказал Амос.
Симон же возразил:
– Напротив! То, что он говорит, даже слишком понятно. Но, господин мой, ты ошибаешься: мы не собираемся все решать одним махом. Нам нужно время на подготовку, и…
– Послушайте! – перебил зелота Иисус. – Если я должен занять трон Израиля, то я, как это предполагается, должен сперва уничтожить своих врагов. Убить их, верно?
Его собеседники закивали.
– Но ведь я проповедую любовь к врагам. Разве можно одновременно и любить, и убивать? Вы можете сказать – ну, тогда победи врагов своих любовью! Но я по лицам вашим вижу, что вам совсем не хочется так говорить.
– Как мы поняли, – проговорил Симон-зелот, – когда ты говорил о любви к врагам, это было в переносном смысле. Разве не так?
– Да нет, – отозвался Иисус. – Я имел это в виду вполне буквально. Что же до победы над врагами с помощью любви, то это долгое и трудное дело. Все равно что выращивать дерево из семечка. Но давайте поговорим об этом позже, если вам будет интересно. Теперь же слушайте, что я думаю о природе земной власти. Земная власть есть земная власть, и здесь мало что зависит от человека. Допустим, вы свергаете тирана и сажаете на его место самого добропорядочного из людей. Но обязательно получится так, что этот добропорядочный человек сам станет тираном. Такова уж природа земной власти. Люди изменятся не потому, что изменится устройство государства. Изменения должны произойти в самом человеке.
– Люди не меняются, – возразил Симон-зелот. – Люди – это люди, верблюды – это верблюды, а собаки – собаки. И если верблюды и собаки созданы для того, чтобы быть рабами людей, то человек не может быть рабом другому человеку. Человек должен быть свободен.
– Ты прав, – отозвался Иисус. – Свободен! Но свободен от власти внутренних тиранов: похоти, ненависти, эгоизма. Люди меняются. Люди должны меняться. И я проповедую Царство свободы, которое есть Царство Небесное. Но позвольте мне вернуться к моему сравнению. Возьмем, к примеру, горчичное семечко, самое малое из всех семян. Посади его в землю. Придет время, когда семечко превратится в дерево, и птицы будут обитать в его ветвях. Горчичное семя – это мои слова, которыми я засеиваю души тех, кто приходит меня слушать. Частенько эти семена поедаются птицами, иногда они падают на каменистую землю, неспособную питать. Но другие попадают на ниву плодородную, пускают корни и прорастают. Но это не делается за ночь.
Симон – не тот, что был зелотом, а тот, что стал учеником Иисуса, – проговорил с нотой отчаяния в голосе:
– Так что же тогда получается, учитель! Что касается меня, то… я, правда, не думал… Но как нас учили верить… Мне кажется, пройдет целая жизнь, пока из семечка не прорастет дерево, так?
– И ты, Симон, – сказал Иисус, – мечтаешь о том, чтобы за посевом сразу же следовала жатва. Но разве я когда-нибудь говорил о земном царстве?
– Но если мы говорим о царстве, то в царстве всегда должен быть царь, верно? – проговорил Симон. – Я знаю, я простой человек, я мог что-то не так услышать и что-то не понять, но, как я думал, наше новое учение – о том, чтобы установить в Израиле… Что установить, Андрей?
– Царство праведников, – отозвался Андрей.
В разговор вмешался Малыш Иаков:
– Мой прошлый учитель, Иоанн, обвинял в грехах самого Ирода, правителя Галилеи. За это Ирод посадил его в тюрьму, а потом убил. Но мы же верим в царство праведников, которое заменит царство Ирода и царство кесаря, то есть империю. Именно с этим он и послал нас к тебе.
– Послал для того, чтобы я сколотил армию ищущих праведности, которая обрушится на врата земного царства, замешенного на грехе, начнет колотить в них и возопит:
– Да, что-то в таком духе, – медленно и веско проговорил Варфоломей. – Мы так и думали. Мы думали, что и крещение, и проповеди, и спешка, с которой он направлял нас к тебе… Ну, я не стал бы так прямо говорить о том, чтобы колотить в ворота и вопить…
– Послушайте! – резко оборвал его Иисус. – Вы еще более глухи, чем фарисеи! Сначала мы должны обрести праведность в самих себе, а в придачу к ней еще терпимость и способность к любви. Но семена прорастут не скоро, и учиться этому придется долго. Вот ты, Филипп! Ты же мечтаешь, когда не поешь свои песни, так? О чем ты мечтаешь?