Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 18)
– Не смей так говорить! – воскликнул Пилат, дрожа от ужаса и негодования. Он был еще слишком молод и пока не научился вести себя с инакомыслящими местными. – Ты громоздишь одно преступление на другое!
– А ты не можешь громоздить одну смерть на другую! – усмехнулся Аббас. – Умираем мы лишь один только раз.
Ярость слепила Пилату глаза.
– За работу! – приказал он палачам. – Я достаточно наслушался!
Но, к его удивлению, евреи, руководимые Аббасом, громко запели патриотический гимн, а потом, по его сигналу, разом упали на колени и, обнажив шеи, подставили их под удар топора. Пилат опешил. Почти подбежав к месту, где на коленях стоял Аббас, он вскричал, отделяя слово от слова долгой паузой:
– Ты что, хочешь умереть?
– Лучше умереть, чем согласиться на позор святотатства. Да, умереть! А ты, Понтий Пилат, скоро станешь прокуратором кладбища.
И он вновь совершенно спокойно склонил голову. В сознании Пилата вдруг забилось, стало пульсировать слово «милосердие», но все, что он успел сделать, так это закричать:
– Казнь откладывается! Отправить их назад, в тюрьму.
И, обратившись к своему помощнику, Луцию Вителлию Флавикому, пробормотал:
– Мне бы посоветоваться.
– С кем, господин мой?
– В том-то и проблема, Вителлий. Мне нужны исключительно мир и покой.
– И, конечно, некая мера популярности, – предположил помощник, взглянув на евреев, которые шли к тюрьме, распевая на ходу – про Сион и любовь к ним Бога.
– А если мы просто казним этого Аббаса, а остальных отпустим? – предположил Пилат. – Император Тиберий милосерден и добр к своим народам. А?
– Точно! Отрубите голову Аббасу, и дело с концом.
И Аббас был казнен – без всяких труб. Остальных же отпустили, строго предупредив о недопустимости бунта. Правда, и попытки протащить в Святая Святых Иерусалимского Храма пухлые щечки и ухмылку Тиберия римляне оставили. Сын Аббаса, восемнадцатилетний юноша, подумывал о восстании, но, в конце концов, решил, что время ударить по императорской власти еще не подошло. К тому же нужен был по-настоящему сильный вождь, желательно хороший ритор, обладающий к тому же тем, что в те времена называли
Иерусалим, куда на празднование Песах Иисус отправился с родителями, ехавшими вместе с большой компанией жителей Назарета, пребывал в относительном покое, хотя повсюду в городе и виднелись голоногие римские легионеры. Впервые юноша увидел Иерусалим с холма – омытый солнечным светом, город лежал перед ним, и белые пятна домов перемежались с землисто-навозными полосами и плешинами улиц и дворов горожан. Все прибывшие из Назарета, по приказу ребе Хомера, пали на колени и запели псалом Давидов, начинающийся словами «Возрадовался я, когда сказали мне:
По улицам шныряли люди, вид которых не вызывал доверия. Заискивающе улыбаясь, они вызывались проводить приезжих к могилам великих пророков, при этом потирали ладони в предвкушении платы за экскурсию. Повсюду на улицах шатались подвыпившие римские солдаты, а на углах стояли жрицы любви. От их похотливых улыбок, вида пышных грудей кровь в Иисусе едва не закипела. В темных аллеях, никого не стесняясь, обнимались; повсюду шныряли полуодетые грабители, чья кожа блестела от масла, коим они смазывали свои тела, чтобы легче ускользать от преследователей. Грабители хватались за кошельки, рвали из рук сумки и убегали. Это был город, состоявший, главным образом, из рук – рук, которые делали деньги, гладили уличных девок по пышным плечам, наносили удары ножом в драках у городских таверен. А в Храме руки священника пронзали верещащее жертвенное животное, и вы видели эти руки – окрашенные густой кровью козла или полупрозрачной кровью голубей, руки, вымазанные внутренностями ягненка, руки, ловко снимающие с него белую шкурку и раскладывающие вычищенную тушку, словно жертвенное знамя, на деревянной решетке жертвенника.
И чьи-то руки остановили Марию во дворе Храма – узловатые, коричневые, в синюшных пятнах руки старой женщины.
– Елизавета!
– А ты совсем не изменилась. Ни на день не постарела. Божье благословение цветет в тебе, святая женщина. А это…
– А это – он.
– Иоанн где-то поблизости, отошел по своим делам. Ну что ж, поужинаем вместе. А мальчики-то почти одного роста. Да благословит их бог! Отец должен гордиться таким сыном. О, мой бедный Захария…
Они ужинали в верхних покоях дома. Иисус и Иоанн осторожно разглядывали друг друга, пока ребе произносил ритуальные слова:
– Се опресноки, испеченные в спешке, подобные тем, что отцы наши ели в ночь накануне Исхода из Египта. Се травы горькие, коими надлежит сдобрить нам мясо агнца. А се – жареная плоть агнца, чья кровь окрасила косяки и перекладины дверей наших предков, дабы Ангел Смерти, проходя по улицам, не тронул и волоса на голове их первородных. Да напомнят нам о горечи ссылки на чужбине и опресноки, и горечь трав, и мясо агнца, запеченное на углях…
Иоанн и Иисус, оба рослые и сильные, бродили по освещенным пасхальными лампами улицам праздничного Иерусалима, нисколько не страшась ни подвыпивших горожан, ни сирийских солдат, которые, смеясь, показывали на них пальцами:
– Что ты делаешь?
– Работаю в мастерской. Пилю, строгаю. Книги читаю.
– Я читаю все время. Собираюсь стать священником, как мой отец.
– Ты веришь в отцов?
– Что значит «верить в отцов»?
– В то, что наши отцы – это наши отцы. У нас один отец, и он – источник всей жизни. А те, кого мы называем отцами, есть лишь его орудия. Из чего проистекает жизненная сила семени? Не от людей, а единственно от Создателя.
– Ты говоришь странные вещи.
– Боюсь, что это так.
– Почему «боюсь»?
– Боюсь, мои речи станут еще более странными. Но не сейчас.
– Ты веришь этим историям – ну, тем, что рассказывают о тебе и обо мне?
– Куда бы мы ни пришли, двигаться мы должны не торопясь.
– А вы уже и пришли! – раздался девичий голос, и из темноты дверного проема в доме, мимо которого они проходили, показалась фигура.
– Я говорил слишком громко.
– Нас двое, а комната одна, – произнесла девушка. – Не будете возражать?
Большеглазая, в свободно облегающей ее тело одежде, пахнущая сандаловым деревом, она вопросительно смотрела на Иисуса.
– Мы просим простить нас, – галантно произнес Иисус, – как бы ни тронуло нас ваше любезное приглашение, сколь бы ни были очаровательны вы в своей юности и красоте, но мы спешим на давно намеченную встречу и, к сожалению, уже опаздываем.
– Как мило! – с восхищением в голосе произнесла девушка. – Какие приятные слова ты говоришь. Ну что ж, дорогой, иди, хотя нам и страшно жаль.
И, похлопав Иисуса чуть ниже спины, она чмокнула и слегка присвистнула, как это делают, когда общаются с лошадьми. Иисус ласково улыбнулся.
– Тебе следовало бы дать ей отповедь, отчитать ее, – сказал Иоанн, как только они отошли от веселого дома. – Она ведь живет в грехе. Отвратительная профессия!
– Ты мог бы и сам отчитать ее, если считаешь, что это необходимо.
– Я выказал ей свое отношение взглядом и выражением лица. К сожалению, она отвлеклась на твои галантные речи.
– Да, конечно, она живет в грехе, – задумчиво произнес Иисус. – Торгует телом, которое есть Храм Господень, и заставляет мужчин использовать семя свое для удовольствия, а не для того, чтобы рос и множился народ Израиля. По сути, она зарабатывает тем, что поощряет нас к совершению греха, за который понес наказание Онан из Пятикнижья. Да, страшный грех!
– И тем не менее ты улыбаешься.
– Мне понравилась эта девушка. В ней нет той искусственности, той напыщенности и высокомерия, которых так много в так называемых «уважаемых» людях. Вот где настоящий грех! Фарисеи и саддукеи, которые только себя считают святыми праведниками, мне глубоко противны. Грешник, по-моему, гораздо более интересен, чем праведник.
– Совсем уж странные речи!
– Если нас с тобой в будущем ждет большая серьезная работа, то мы должны делать ее именно среди грешников. А потому нужно уже сейчас научиться испытывать к ним симпатию.
– Испытывать симпатию к грешнику значит испытывать симпатию к греху, – хмуро произнес Иоанн.
– Вовсе нет! – возразил Иисус. – Разве, когда мы ухаживаем за больным и лелеем его, мы лелеем его болезнь? Кстати, почему я говорю о симпатии?
Идя днем мимо холма, на котором в Иерусалиме обычно происходили казни и который напоминал собой лысый человеческий череп, Иоанн с Иисусом увидели то, о чем не пожелали бы даже услышать, а именно – сцену бичевания двух преступников, которых чуть позже должны были распять. Преступники вопили от боли. Как объяснил глазевший на это зрелище, стоя в толпе, толстый купец, явно удовлетворенный тем, что правосудие должно совершиться, а закон – восторжествовать, казни подлежали воры.
Дрожа от ярости, Иисус сказал Иоанну: