Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 17)

– Хороший мальчик!

Пришел день, когда ребе Хомер собрал мальчиков и сказал:

– Итак, буквы вы выучили. Пришло время увидеть, что получается, когда мы соединяем буквы в слова. Смотрите: перед вами один из псалмов благословенного царя Давида.

И он передал мальчикам свиток, который они приняли с должным почтением. Иисус, к удивлению ребе, без запинки прочитал его, и с хорошей скоростью:

– Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться, он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего…

– Очень хороший мальчик!

Говорят также, хотя мы не обязаны этому верить, что Иосиф и сам давал своему приемному сыну уроки, в качестве учебных пособий используя дерево и инструменты плотника.

– Хоть я и не ребе, но тоже могу тебя кое-чему научить, – говорил он. – Не самому ремеслу, а, так сказать, его смыслу, тому, как оно выглядит в глазах Господа нашего. Когда мы берем линейку, чтобы провести на доске прямую линию, мы чертим линию правильного поведения. Но правильное поведение – это еще не все. Видишь этот новый плуг, который я только что изготовил? Он предназначен для того, чтобы взрывать прямые борозды, которые примут в себя зерно будущего урожая. Это добродетельная скромная жизнь – голова опущена к земле, мускулы влекут человека вперед. Но человек обязан время от времени отрывать взгляд от земли. Видишь эту лестницу? О такой лестнице наш великий предок Адам даже мечтать не мог. Зато дети его, с Божьей помощью, научились мастерить лестницы, и теперь мы можем влезать на вершины деревьев и собирать высоко висящие плоды, видеть птичьи яйца, уютно лежащие в гнездах, а также снимать с верхней полки святые книги и читать их, стряхнув собравшуюся на обложке пыль. По лестнице мы поднимаемся шаг за шагом – как в музыке. Нижняя ступенька – это наши чувства: мы ощущаем запахи, вкус, тепло и холод. Затем идет ступенька, на которой располагается способность говорить и понимать речь; этим мы отличаемся от животных. Выше – наши мысли, а еще выше – умение представить то, чего никогда не было и не будет, то есть воображение. Дальше – умение внутренним зрением проникнуть в суть вещей и, наконец, на самом верху – действительность, которая есть не что иное как близость к Богу.

В десять лет Иисус уже заработал себе прозвище Плотник (марангос по-гречески). Ему нравилась и тяжелая работа, и работа полегче: с одинаковым удовольствием он и пилил, и шлифовал остро пахнущие доски. Он был несколько небрежен в измерениях и более полагался на глаз, чем на линейку, но, когда ему исполнилось четырнадцать, он мог изготовить плуг не хуже, чем те, что мастерил его приемный отец (которого он, естественно, называл отцом), и это было кстати, потому что сам Иосиф с годами медленно слабел и уже не мог много работать. В четырнадцать лет Иисус стал настоящим мужчиной не только в смысле совершенства в избранной профессии – он стал бар-мицва, то есть достиг религиозного совершеннолетия и стал полноправным членом своей общины.

Ребе Хомер, уже совсем состарившийся, не без труда напутствовал мальчиков, ставших настоящими мужчинами:

– Приближается Песах! Готовьтесь, ибо предстоит вам в первый раз отправиться в Иерусалим и лицезреть славу Господа нашего в его великом Храме.

Последние слова ребе утонули в топоте копыт и лязге металла – мимо синагоги прогрохотал отряд вооруженных воинов-римлян. Хомер по-быстрому свернул обряд инициации, поскольку все собравшиеся в храме отвлеклись и смотрели в сторону дверей, наскоро благословил мальчиков и вышел на улицу. За ним последовали все остальные из тех, кто находился в синагоге. Жмурясь от солнечного света, откашливаясь и выплевывая поднятую лошадьми пыль, Иисус и его приятели увидели римских легионеров, галопирующих вдоль главной и единственной в городе улицы.

Увидел их и Иоафам, причем в непосредственной близи от своей булочной. Римлянин-сержант и двое его солдат спешились и вошли в лавочку Иоафама, даже не поздоровавшись.

– Здесь мы возьмем хлеба, – сказал сержант своим подчиненным. – Настоящего еврейского хлеба. Не бойтесь, поноса не будет.

– В чем дело? – спросил хозяин лавочки. – Что вы хотите?

Сержант плохо говорил по-арамейски.

– Это называть реквизиция, – сказал он. – Армия нужно кормить. От Дамаска до Иерусалима далеко.

– Вы в Назарете, в Галилее, – произнес Иоафам. – Это не римская территория.

– Вот как? Мы можем спорить об этом за хороший вино. Времени нет. Вино есть? Хороший вино? Нет. Тогда спасибо хлеб.

Молодой человек из местных по имени Нахум подошел и стал ругаться на выходящих из лавочки римлян.

– Будьте вы прокляты! Бог Израиля, который для всего мира является богом, да поразит вас. Римские кости сгниют в нашей земле. Проклятые римские отбросы!

И он плюнул на землю, прямо под ноги сержанта.

– Ничего не понял, – вполне дружелюбно сказал нагруженный буханками хлеба римский солдат. – Но звучит угрожающе.

– Плевок красноречивее любых слов, – сказал его сослуживец.

– Оставьте его, не обращайте внимания, – посоветовал сержант, у которого за плечами было двадцать лет службы. – Таких много в Иерусалиме. Их называют зелотами. Чокнутые ублюдки.

И, вежливо кивнув Иоафаму, он повел своих людей к лошадям. Булочник угрюмо ухмыльнулся и спросил Нахума:

– Хочешь подраться? Без толку. Эти римляне повсюду. А царство Израиля – все равно что пыль на ветру.

Но ветер унес прочь пыль, поднятую римскими легионерами. Умолк звук лошадиных копыт, солдаты ускакали в сторону Иерусалима. Похоже, там в них великая нужда – Рим боится смуты в провинциях империи, ибо великий император готовится отойти в мир иной.

Август умирал. Он лежал на смертном одре, окруженный врачами, сенаторами, консулами, теми, кого считал своими друзьями, а также друзьями Тиберия, которому завещал властвовать в Риме. Тиберий, естественно, тоже присутствовал. Кроме прочих, был здесь и прокуратор Иудеи, оказавшийся в этот момент в отпуске. Наконец Август, слабо хрипя западающей гортанью, несколько по-актерски произнес свои последние слова:

Ei de ti

Echoi kalos, to paignio dote kroton

Kai pantes emas meta charas propempsate.

Сатурнин понял слова умирающего и кивнул, после чего покачал головой. Тиберий громко прошептал:

– Что он сказал?

– Это по-гречески.

– Я знаю. Но что это означает?

– «Комедия жизни закончена. Если нам понравилось, мы должны поаплодировать уходящему актеру».

– Он что, считает, что мы действительно должны аплодировать?

Тиберий был не самым сообразительным из людей.

– Он и на смертном одре шутит, – сказал он, не вполне уверенный в уместности сказанного.

И вообще, во время правления Тиберия всякий сомневался в уместности того, что он делал или говорил. Единственное, в чем можно было быть уверенным, так это в том, что Август действительно уходил. Император вздохнул и затих. Врач внимательно посмотрел на него и, протянув руку, прикрыл глаза того, кого при жизни называли божеством. Все повернулись к Тиберию, и все произнесли:

– Приветствуем тебя, император Тиберий!

Приветствие сопровождалось салютом, хотя души многих салютующих соскользнули в пятки. Тиберий самодовольно ухмыльнулся и принялся благодарить присутствующих – сначала слишком тихо, а под конец слишком громко.

Вскоре после этого Тиберий был коронован, а изображение его ухмыляющейся физиономии размножили и распространили по всей империи. По распоряжению прокуратора Иудеи, который с Тиберием ладил лучше, чем с Августом, оно появилось и в Иерусалиме. Никто особенно не переживал, когда эта обрамленная полными щеками ухмылка появилась на стенах общественных учреждений или в тавернах (где появился особый вид спорта – кто точнее плюнет Тиберию в глаз), но когда парадный портрет императора решили внести в храмы, чтобы напомнить евреям, кто у них настоящий бог, жители Иерусалима, естественно, возмутились. В городе существовала то ли секта, то ли партия людей, которые истово верили, что народ Израиля обязан сбросить с себя римское иго. Настоящие фанатики, они тайно собирались, чтобы читать Священное Писание, освежать в памяти былые века унижения и напоминать друг другу, что именно Бог завещал им разорвать цепи рабства. Звали этих людей зелотами, то есть ревнителями, ибо ревностно заботились они о чистоте веры, и именно зелоты, под предводительством некоего Аббаса, напали на римлян, когда те попытались внести изображение Тиберия в Святая Святых Иерусалимского Храма, и дрались с ними. Впрочем, безуспешно. Многие были арестованы, многие казнены. Прокуратор Иудеи по имени Понтий Пилат сидел тогда в колоннаде дворца Ирода Великого, и преступников по одному приводили на его суд. Парочка палачей с остро отточенными, сверкающими в солнечных лучах топорами стояла рядом и ухмылялась – точно так, как ухмылялся на своих изображениях их божественный работодатель, император великого Рима.

Сурово обращался прокуратор к обвиняемым, вопрошая:

– Когда же вы, евреи, поймете наконец, кто вы такие на самом деле? Когда дойдет до вас, что персона императора действительно божественна, а порча его изображения есть святотатство?

Коренастый Аббас, мясник по роду занятий, отвечал Пилату:

– Мы не можем принять и никогда не примем то, что ты говоришь, господин мой прокуратор. Это римляне совершают сотрясающее небеса святотатство, когда вносят в обитель Всевышнего образ правителя, дни которого исчислены, а жизнь скоротечна. Кто мы такие? Мы – народ, избранный Богом. А вы, римляне, – грязные язычники и захватчики, осквернители святого города, а ваше правление – источник бед и всяческих мерзостей.