Энно Крейе – Политика Меттерниха. Германия в противоборстве с Наполеоном. 1799–1814 (страница 66)

Каслри предлагал свою формулу из лучших побуждений. Он хотел дать французам представление об идее всеобъемлющего урегулирования, надеялся не только пощадить их чувства, но и побудить Александра умерить наконец свои амбиции. Царь, однако, отказывался уступать. Впоследствии, когда Меттерниху было поручено внести в текст договора что-либо напоминающее о согласованной мирной программе союзников, он смог включить туда лишь формулировки самого общего характера. Швейцария и Голландия, по формулировке Меттерниха, должны быть независимы, территория последней увеличена. В Испании должна быть восстановлена династия Бурбонов – один из немногих примеров безукоризненно законной реставрации. Италия – «между владениями Франции и Австрии» – должна состоять, отмечал Меттерних, из независимых государств. В отношении Германии формулировки австрийского министра становятся еще менее четкими. Территориальные вопросы ему пришлось совершенно проигнорировать, будь то Саксония, Польша или Рейнская область, не говоря уже о взаимных компенсациях и потерях промежуточных германских государств. Эти вопросы предполагалось разрешить позднее на конференции в Вене. Только в вопросе о германской конституции был отмечен некоторый прогресс. «Германию, – формулировал Меттерних, – должны представлять суверенные князья, объединенные федеративными узами, что сохранит и гарантирует независимость страны».

В этой статье договора отсутствует литературный блеск, присущий формулировкам Меттерниха, но она и не нуждалась в изяществе. Термин «федеративные узы», которые впервые встречается здесь в документе, выпущенном союзниками, указывал на уровень германского единства, не зафиксированный в Теплицком пакте, в котором упоминалась только «всеобщая и полная независимость» промежуточных германских государств. В то же время текст соглашения в Лангре избегал всякого упоминания о возможности восстановления рейха, допускавшейся в союзнических соглашениях, подписанных во Франкфурте. А ведь подобную надежду лелеял до сих пор даже такой опытный дипломат, как граф Мюнстер. Статья довольна убога с позиций борьбы за достижение национального единства Германии, но она содержала достаточно информации о текущих целях. В конце концов, она не предназначалась для оглашения, в части обязательств перед германским народом она была частью уступок союзников в отношении Франции: кратким упоминанием о будущих преобразованиях за Рейном. Статья не наносила никакого вреда Пруссии. В ней Меттерних ни единым словом не упоминал о равенстве всех государств, что стало бы помехой для австро-прусского кондоминиума или четырехсторонней директории. Не было в ней упоминания о суверенитете существовавших государств, что сделало бы невозможной дальнейшую аннексию их территорий. Фактически выражение «федеративные узы», не имеющее ничего общего с желанием нанести поражение Харденбергу и движению за единство Германии, что приписывали Меттерниху как враги, так и сторонники, было позаимствовано, как мы убедились, из памятной записки Харденберга от 22 января. Даже у Штейна статья вызвала удовлетворение. Позже, когда она была включена в договор, подписанный в Шомонте, он говорил: «Германия станет политически единой, а не «агрегатом деспотов». В целом это была справедливая и откровенная констатация того, что предусматривали союзнические соглашения: да – суверенитету, но с видоизменениями, отвечающими требованиям безопасности Германии.

Теперь стало очевидней, чем когда-либо раньше, что Меттерних стремился избегать обязательств. Устранением Франции, как фактора в переговорах по германскому вопросу, влияние России, как никогда, усилилось. Отсюда становится понятной политика Меттерниха, направленная на затягивание урегулирования германского вопроса до тех пор, пока не стал бы снова учитываться французский фактор или, еще лучше, пока из процесса урегулирования не были бы исключены как Россия, так и Франция. В наступившем году ему было суждено убедиться, что необходимо прибегнуть к первому, чтобы осуществить второе.

В этой политике Меттерних оставался в одиночестве. Каслри привык смотреть на Александра как на строптивого и неблагодарного союзника, но еще не как на врага, тем более не главного противника. Цепляясь за любую возможность укрепить коалицию, британец стал говорить о четверке великих держав, представляющих не просто самих себя, но некую директорию, ответственную за всю Европу. Эта философия нашла свое выражение месяцем позже в более развитом виде в договоре, подписанном в Шомоне. Для Харденберга это было воистину молодое вино, прекрасное мозельское, насладиться которым он рассчитывал, когда будут удовлетворены все его территориальные претензии на западе. Пруссия, так много лет вынужденная ограничивать себя аннексиями земель в Северной Германии и Польше, теперь получила возможность заменить Францию на верховных европейских форумах. Такой честью и выгодой не могло пренебречь государство, которое видело слишком много перемен в Европе, происходивших без его участия. Можно спорить с утверждением, будто такое признание Пруссии отвечало лишь личным честолюбивым планам Харденберга, но фактом остается то, что после встречи в Лангре канцлер постоянно стремился исключить Францию из процесса политического урегулирования в Европе и увековечить ее изоляцию путем создания послевоенного устройства, которое признало бы Пруссию державой, равной России, Австрии и Великобритании. Без такого признания разве можно было исключить, что другие державы не вернутся к идее нейтрализации Северной Германии, которую они не раз пытались реализовать прежде, точно так же, как сами Гумбольдт и Харденберг замышляли лишить среднегерманские государства договоров, гарантирующих их суверенитет и право решать вопросы войны и мира?

Предположение, что в душе Харденберга возникали сомнения относительно статуса Пруссии как великой державы, возможно, шокировало бы публику, которая с воодушевлением внимала эскападам фанатичного Гнейзенау и решительного Блюхера, названного любовно маршалом Наступление. Еще более это предположение не согласуется с мнением историков, которые постоянно оценивали события «войны за освобождение» с чисто внешней стороны, усматривая в блестящем командовании Силезской армией и вялом руководстве Шварценберга меру превосходства прусской военной системы над австрийской. Однако в штаб-квартире союзников, где понимали значение политики и где военный потенциал все еще оценивался исходя из размеров территории и численности населения провинций, тщательная осторожность и сложные маневры австрийцев отнюдь не принимались за бездарность, а прусская доблесть за свидетельство несокрушимой мощи. Поляки в то время тоже сражались отважно, но в конце концов остались ни с чем.

Во всяком случае, в этом не заблуждались ни Харденберг, ни Фридрих Вильгельм, который оценивал боеспособность Пруссии еще скромнее. Но в то время как малоизобретательный король не мог предложить более эффективного решения, чем покорное смирение с необходимостью опереться на Россию ради обеспечения безопасности вотчины Гогенцоллернов, канцлер видел в статусе Пруссии как великой державы возможность выйти из-под опеки восточного колосса, который все еще отказывался заявить определенно, гарантирует ли он надежные границы Пруссии в Польше. Участвуя в реорганизации Европы, прусский канцлер мог отстаивать и национальные интересы. В противном случае эти интересы были бы отданы на откуп царю. Но дело было более важным, чем защита престижа. Новый статус давал Пруссии возможность использовать Россию в политической игре против Австрии, как показывали переговоры с Меттернихом в январе. А это, в свою очередь, было возможно лишь в том случае, если Австрия не могла опереться на Францию. В противном случае Австрия становилась посредником между Востоком и Западом, а Пруссия обременительным сателлитом для России, как показали достаточно убедительно события весны 1813 года.

В самом деле, вышесказанное можно проиллюстрировать математическими расчетами, к которым, вероятно, прибегали Меттерних и Харденберг. Оценим влияние Франции и России по 4 балла, Австрии – 3 балла, а Пруссии – 2 балла. Сразу становится очевидным, что в соперничестве между Францией и Россией именно Австрия, а не Пруссия определяет баланс сил в Центральной Европе, поскольку ее политический вес плюс вес Франции дают 7 баллов против 6 баллов русско-прусского альянса. В этом случае выбор Пруссии сводится к блокированию с силой, которая в ней нуждается или которой прусская поддержка недостаточна. В том же случае, если Франция выведена из этой системы исчисления, именно Пруссия начинает играть ведущую роль. Русско-прусская комбинация сил дает 6 баллов, а Австрия остается со своими 3 баллами, австро-прусский альянс дает 5 баллов против 4 баллов, которые приходятся на Россию. Любопытно, что Англия не настолько влияла на австро-прусские отношения, как казалось некоторым. На континенте британская мощь была представлена лишь частично, и эту часть английской мощи Каслри, стремившийся примирить две центральноевропейские державы, использовал для поддержки каждой из них в равной степени. Таким образом, британский фактор действовал в направлении нейтрализации, но не полного устранения невыгод Австрии и выгод Пруссии от конфронтации с Францией.