Энно Крейе – Политика Меттерниха. Германия в противоборстве с Наполеоном. 1799–1814 (страница 65)

Оставалась, однако, проблема с позицией Каслри по Бельгии, которая противоречила переговорной основе, определенной во Франкфурте. Чтобы разрешить противоречие, «устранить помеху переговоров во Франкфурте», англичанин высказался за снятие предварительного предложения, а проект окончательного урегулирования, который был бы выработан вместо этого предложения, выдвинуть в качестве ультиматума Франции. С точки зрения Меттерниха, предложение британца было хуже некуда. Оно подразумевало не только отказ от переговорной основы Франкфурта, но также устранение Франции из процесса миротворчества за пределами ее границ. Оно отвечало одной из основных целей Александра и ставило Меттерниха перед выбором между Францией и Англией. Австрийский министр уступил Каслри.

Выбор много значил, и он дался Меттерниху нелегко. Не бросился он и в другую крайность – не стал целиком уповать на Каслри, чего можно было бы ожидать только от политика, подверженного эмоциям и драматическим аффектам. Потому что, пока французская армия не капитулировала, Франция оставалась фактором политического процесса, независимо от резолюций, направленных на исключение ее из него. Меттерних, мастер постепенных решений, все еще видел во Франции и Англии комбинацию сил, необходимую в борьбе против царя за будущее Центральной Европы. Тем не менее он все больше опирался в своей борьбе на Великобританию. «Познания Меттерниха в географии улучшились, – сообщал в Лондон британский министр иностранных дел, – по крайней мере, он прислушивается к возражениям против предложения установить границу по Рейну перед вступлением союзников в Дюссельдорф (увы!)».

Но если Рейнская область должна была стать средоточием согласованных интересов Австрии, Англии и Пруссии, то Меттерних мог считать свою поддержку Пруссии в вопросе о Саксонии утратившей актуальность. Особенно в связи с тем, что австрийского министра больше не мучили мрачное расположение духа и чувство изоляции, заставившие его заявить об этой поддержке. Проблема состояла в том, как дезавуировать его заявление, с которым были связаны обстоятельства, никогда им не упоминавшиеся. Меттерних, как обычно, действовал не напрямую. Он стремился избежать личного конфликта с Харденбергом и передал его в ведение Штадиона, политика, которого не надо было инструктировать, когда возникла необходимость отвлечь внимание Пруссии от Саксонии в сторону Рейнской области. Задача облегчалась и грандиозностью планов Пруссии. Ведь Харденберг претендовал теперь на территорию с населением в 13 миллионов человек, в отличие от 1805 года, когда он требовал земли с населением менее 10 миллионов. После того как канцлер ознакомил 20 января со своими планами Штадиона, тот был шокирован. «Не может быть! Это чересчур!» – воскликнул Штадион. Он просил Харденберга удовлетвориться частью Саксонии к востоку от Эльбы или, еще лучше, вместо Саксонии конфисковать полностью владения династии Веттинов и аннексировать больше земель в Рейнской области. Канцлер отказался, ссылаясь неоднократно на заявление Меттерниха от 8 января и указывая на то, что наличие большого числа претендентов делает овладение землями Рейнской области проблематичным, меж тем как Саксонию можно оккупировать немедленно. На позицию Харденберга влияла также доктрина Гумбольдта о буферном государстве, которое отделяло бы Пруссию от Франции.

Харденберг настаивал на цифре 13 миллионов на том основании, что большинство территорий на западе не могло быть включено в состав Пруссии безусловно. Это были аннексированные Наполеоном земли, которые Пруссия могла контролировать лишь частично. Смысл замечания Харденберга заключался в том, что в будущем Германском союзе федеральный статус гарантировал бы династиям, ставшим жертвами аннексий, многочисленные свободы. Замечание это, однако, было не столь определенно, как прозвучало, особенно в устах таких приверженцев централизованной бюрократии, как Харденберг. Вкупе со Штейном, Гумбольдтом и Зольмс-Лаубахом канцлер стремился подорвать власть среднегерманских князей, но поэтому же он не мог поручиться за своих собственных бюрократов, если под их власть попадет слишком много таких привилегированных территорий. Проблема была очевидна. Если Пруссия должна была принять в свой состав вместо провинций, над которыми ее власть прежде была безграничной, различные княжества и графства, правители которых номинально пользовались суверенитетом, контролировали местную власть и могли проявлять строптивость в отношении администраторов выборного округа, назначаемых Берлином, то ей не нужно было держаться за требование численности населения 1805 года. Харденберг забыл, однако, что там, где его беспокоили одни лишь внутренние соображения, другие видели возрастание прусской мощи: расширение возможностей для набора рекрутов, приобретение стратегически важных плацдармов, усиление влияния на соседние малые государства. В любом случае его аргументы не могли казаться убедительными такому старому рейхсграфу, как Штадион. Их дискуссии постепенно подошли к концу без достижения какого-либо согласия, чего Меттерних, несомненно, ожидал. Пруссия по крайней мере получила сигнал, что Австрия больше не считает себя связанной поддержкой предложения о передаче Берлину Саксонии. Однако споры о Саксонии сыграли также определенную положительную роль. Харденберг теперь понимал, что возражения Австрии против передачи Пруссии Саксонии носили относительный, но не абсолютный характер. Поэтому он мог чувствовать себя более независимым по отношению к России, зная, что эту лакомую территорию можно было бы заполучить при определенных обстоятельствах, как с помощью Австрии, так и при поддержке Санкт-Петербурга. Меттерних же пришел к выводу, что территориальные уступки Вены окупятся уступками Берлина в вопросе о германской конституции. Столь же важным для него было влияние споров вокруг Саксонии на Штадиона. Лидер германской национальной партии в Австрии, представлявший потенциального соперника Меттерниха внутри страны, вышел из этих споров удрученным. Он обнаружил, что благоволение Харденберга аристократам, ставшим жертвами аннексий, заканчивалось на прусской границе. Согласованная политика двух германских держав оказалась далеко не столь простым делом, как это представлялось ему прежде.

Таким образом, ирония состояла в том, что Меттерних обеспечил поддержку своей мирной программе скорее уступками в вопросе о судьбе Рейнской области, чем в вопросе о Саксонии. И Каслри, и Харденберг теперь проявляли заинтересованность в ведении переговоров с Наполеоном и в еще одной попытке определить цели войны. Каслри – ради обеспечения равновесия сил, Харденберг – из-за того, что, выдвигая свои претензии, он должен был знать, согласуются ли они с амбициями Александра. Каслри облегчил положение добровольной конкретизацией колониальных требований Англии, Меттерних же, со своей стороны, предложил меморандум, который напоминал союзникам об их обязательстве вести переговоры с Коленкуром и делать это на основе признания границ по Рейну, Альпам и Пиренеям.

Последняя ссылка, учитывая все, что происходило прежде, была не более чем блефом. И не произвела на царя особого впечатления. Единственное, что Александр соглашался обсуждать, был вопрос о передаче Австрии Эльзаса. А Меттерних энергично возражал против этого, опасаясь, что согласие Александра предваряло требования русских в отношении Галиции. Царь ограничился подтверждением своей прежней позиции, что конкретизированные требования отдельных членов коалиции неотделимы от условий, предъявленных Франции, а последние, в свою очередь, зависят от военной обстановки. Это было очевидное подтверждение права на территориальные захваты силой. Когда Александр отказался даже от проведения четырехсторонней встречи для обсуждения темы переговоров с Францией, австрийский министр снова пригрозил сепаратным миром. И эта угроза возымела действие, поскольку утрата Австрией своих позиций в политическом торге из-за военных успехов союзников была компенсирована ее сближением с Англией. Александр, оказавшийся в изоляции в штаб-квартире и уверенный в том, что дальнейшие военные успехи сведут на нет все принятые решения, согласился наконец на проведение четырехсторонних встреч. «Я находился на грани разрыва, – сообщал Меттерних не без самодовольства, – и все же победил».

Встречи проходили в конце января в Лангре. Меттерних продолжал блефовать, энергично отстаивая одну за другой позиции, с которыми в душе уже расстался. Он требовал прекращения боевых действий, пока ведутся переговоры и обсуждаются предложения Франкфурта в качестве исходного пункта переговоров, превозносил бонапартистский режим во Франции. Представители России – Нессельроде, Разумовский и Поццо ди Борго – педантично, но без воодушевления отвергали мирные переговоры с французами, не стеснялись отходить от переговорной основы Франкфурта, навязывая Австрии Эльзас, и конечно же выступали за свержение Наполеона. Созрели условия для внесения Каслри «компромиссных» предложений, чего Меттерних, без сомнения, желал. Большая часть этих предложений была принята. Так, стороны согласились вести мирные переговоры с французами, не ослабляя, правда, военных усилий – именно этого добивался Меттерних еще со времени битвы под Лейпцигом. Далее было решено сохранить «старые границы» Франции. Как сообщал в Лондон Каслри, Меттерних «отнесся к этому решению великодушно», хотя австрийский министр настаивал на символических уступках Парижу, чтобы привести новую мирную программу в соответствие с обещаниями декабрьского манифеста, то есть сохранить за Францией территорию большую, чем она имела при королях. Конференция министров одобрила также британскую формулу, предусматривавшую предоставление французам возможности самим решать свои династические проблемы. Взамен Франция не должна была претендовать на участие в политическом урегулировании за пределами своих границ, хотя союзники обязывались ставить ее об этом в известность.