Энно Крейе – Политика Меттерниха. Германия в противоборстве с Наполеоном. 1799–1814 (страница 68)

Меттерних воспользовался удачным стечением обстоятельств решительно и последовательно. Он угрожал сепаратным миром, козырял полной поддержкой со стороны Баварии и Вюртемберга, призывал Каслри и Харденберга выйти вместе с ним из войны, создавал для их действий благоприятную обстановку. Такими методами австрийский министр загнал Александра в изоляцию в то самое время, когда выяснилось, что Россия недостаточно сильна, чтобы продолжать войну в одиночку. Что изменится, если Наполеон даст ей еще два года на подготовку к войне! Теперь Меттерних подготовил компромисс в двойственной форме – в виде предварительного мирного договора и в виде союзной конвенции. 15 февраля царь согласился на это. Согласно документам, должны были продолжаться и военные действия, и переговоры, но независимо от успеха первых или провала вторых условия союзников должны были оставаться такими, какими их определила конференция в Шатильоне. Если Наполеон примет эти требования, то сохранит трон, но если его самого отвергнут французы без вмешательства союзников, то монархом должен стать только представитель Бурбонов, а именно Людовик XVIII при условии, что он сам добровольно не откажется от этого. Если союзники занимают Париж, Россия может назначить военного губернатора города, учитывая ее уникальный вклад в победу, но фактическая административная власть переходит к комиссии в составе представителей России, Пруссии и Австрии. Был установлен принцип, что вся занятая территория попадает под «совместную оккупационную власть союзников». Ту же самую формулу Меттерних использовал в Лейпциге для определения оккупационного режима в Германии. В другие соглашения, призванные устранить одну из трудностей, возникших в Шатильоне, и дать Коленкуру более четкие контуры европейского урегулирования, Каслри ввел пункт, касающийся его все еще не выполненного обещания конкретно определить колонии, которые будут возвращены Франции. Меттерних официально заявил об отказе Австрии от своих притязаний на Бельгию. Харденберг согласился на участие Англии в территориальном устройстве между Рейном и Маасом «в такой форме, которая позволила бы обеспечить безопасность и защиту Голландии и Северной Германии». В остальном условия были те же, что провозглашались в Лангре, с одной лишь разницей: раньше срок их применения был ограничен, теперь же это были постоянные обязательства, взятые на себя союзниками. Наконец было официально заявлено: Германия будет состоять из суверенных государств, объединенных федеральными связями.

Польша не была упомянута в соглашениях. В этом отношении, так же, как и в признании того, что война должна продолжаться до занятия, если понадобится, Парижа, Меттерних потерпел неудачу. Однако он выиграл кое-что более существенное: гарантию того, что Франция останется великой державой. Никто лучше его не понимал, что, вопреки любым ограничениям, великая держава постепенно приобретет «влияние, которое любое крупное государство неизбежно оказывает на государство меньшего размера». Именно так Меттерних высказывался во время известных переговоров с Сент-Эгнаном во Франкфурте. Австрийский министр не смог помешать триумфальному маршу войск Александра на Париж, но лишил царя плодов от этого шествия. «Все мои труды, тревоги и беспокойства… щедро вознаграждены, – сообщал он с ликованием в Вену Худелисту, – этим итогом бессонных ночей и сверхнапряженных дней. Вот чего мы достигли: царь Александр оставляет ведение военной кампании на нашу ответственность, политических же вопросов – на меня лично…»

Эту красноречивую самооценку, без сомнения, с удовольствием читали в венских салонах, но она едва ли является примером знаменитой осторожности Меттерниха. «Я не начну победную песнь преждевременно, – предупреждал впоследствии Меттерниха Генц, которого Худелист ознакомил с депешей австрийского министра, – не стал я порицать и Худелиста за то, что он выглядел еще сумрачнее, чем я». И Генц, и Худелист были правы в своем нежелании ликовать. Если бы австрийцам было действительно передано командование военными операциями, то они начали бы всеобщее отступление, возможно, вплоть до Рейна. Им пришлось бы столкнуться, во-первых, с отказом Наполеона принять предложение союзников о перемирии и, во-вторых, с выполнением Александром угрозы вывести свой контингент из состава Богемской армии. Боясь остаться в изоляции в условиях продолжения чувствительного военного давления Бонапарта, австрийцы были вынуждены уступить, ограничившись отходом к Лангре и предоставив Силезской армии свободу действий. Последнее решение было особенно удручающим, поскольку позволяло импульсивному Блюхеру постоянно ввязываться в бои, что заставляло австрийцев изыскивать возможности для спасения прусского генерала от поражения и навлекало на их головы резкие обвинения Фридриха Вильгельма в измене, когда они не торопились с военной помощью. Шварценбергу и Меттерниху удалось сорвать план царя по слиянию двух армий, но во всех других аспектах их влекло по волнам событий.

В политической сфере оставалось еще меньше оснований для самоуверенных заявлений Меттерниха. Переговоры в Шатильоне дали более чем скромные результаты. Первый этап переговоров Коленкур завершил призывом к заключению перемирия и признанию «традиционных границ». Теперь, 17 февраля, послы союзников предложили и то и другое, да проект предварительного мирного соглашения в придачу. Однако те самые французские победы, которые сделали Александра сговорчивым, усилили строптивость Наполеона. Теперь Коленкур, лишенный карт-бланша, выданного прежде Бонапартом, мог лишь просить союзных дипломатов подождать. Наконец Штадион согласился на то, чтобы 10 марта стало предельным сроком для окончательного ответа французов, но ни он, ни Меттерних, ни благонамеренный Коленкур не верили в то, что ответ будет получен в срок.

В штаб-квартире союзников, снова переведенной в Шомон, события развивались не лучшим образом. Это остро почувствовал Меттерних, когда увидел, не без содрогания, Чарторыйского, шествовавшего рядом с царем. Ничто не способствовало бы очищению политической атмосферы больше, чем решение польской проблемы, но не тот вариант решения, который ассоциировался с Чарторыйским. Сама его персона служила напоминанием великого проекта 1804 года и надежд поляков на реставрацию их «старого режима», конец которому пришел в 1772 году. Видения прошлого так сильно воодушевляли Чарторыйского, что он направил в Англию своего эмиссара, Феликса Бернацкого, искать поддержку Польше у вигов в том случае, если Александр разочарует поляков, либо дав им слишком мало, либо вовсе проигнорировав их чаяния. Последняя возможность послужила темой статьи, написанной в январе для «Эдинбург ревю» одним из новых приверженцев польского дела лордом Генри Бругхэмом. Он резко обвинял царя в том, что тот предпочитает дележ награбленного вместо ликвидации «рабства и угнетения». Александр болезненно переносил подобную рекламу в обстановке, когда Польша, по его замыслам, должна была стать витриной его хваленого либерализма и национализма. Теперь он заверял Чарторыйского в том, что Россия подаст хороший пример, передав свои польские провинции польской короне.

Неясно, чем это было чревато для Австрии. Конвенция Труа исключала обмен Эльзаса на Галицию, но сохранялась возможность потери Галиции без компенсации, и неизвестно было, какая из территорий, предназначенных для передачи, фигурировала в русско-польском плане – Западная Галиция, переданная Австрией герцогству Варшавскому, или Восточная Галиция, которая все еще оставалась частью империи Габсбургов. О последней возможности жутко было даже подумать. Потеря Восточной Галиции ликвидировала бы выгодный плацдарм в виде большого Карпатского вала, в то время как аннексия Пруссией Саксонии отняла бы укрепленный рубеж по Рудным горам. Польша, а через нее Россия господствовали бы в горных проходах, которые выходили на Большую и Малую Венгерские равнины, угрожая главным городам монархии.

Когда Александр в январе предложил в первый раз обмен Эльзаса на Галицию, он, вероятно, имел в виду ее западную часть – хотя ходили слухи и о восточной части. Во всяком случае, такой торг отвечал формуле Теплице, предусматривавшей возвращение Австрии ее территории до 1805 года. Теперь же, потерпев дипломатическое поражение в вопросе о границах Франции и подвергаясь давлению либеральных кругов, которые требовали сделать для поляков как нации нечто большее, чем жонглирование границами герцогства Варшавского, царь не давал возможности понять, что у него на уме теперь, особенно после того, как он отказался сказать об этом. План передачи Россией польских земель подразумевал попытку воссоздать старую Польшу, и приезд патриота-аристократа Чарторыйского снимал все сомнения по этому поводу. Мюнстер утверждал, что, если австрийцы замешкались с наступлением во Франции, то только потому, что хотели «держать наготове армию для оказания давления на решение польских дел». Меттерних начал переговоры с французами в Шатильоне в обход официальных каналов. (См.: С о р е л ь. Европа. Т. 8. С. 289.) Каслри, хотя и не был особенно встревожен, тем не менее расценил присутствие польского князя в штаб-квартире союзников «как спланированный шаг с целью вызвать распри». Англичанин уговорил поляка покинуть штаб-квартиру.