Энно Крейе – Политика Меттерниха. Германия в противоборстве с Наполеоном. 1799–1814 (страница 69)

Замечание Мюнстера было весьма близко к истине, хотя и неадекватно ей. Поскольку Наполеон не принимал мир на условиях союзников, а Александр не торопился развеять опасения относительно Польши, Австрии почти ничего не оставалось, кроме как выйти из войны в одностороннем порядке и перебросить свои войска к границам Галиции, чтобы противостоять новым военным формированиям, которые Александр создавал в Польше. Эти формирования к лету превысили численность русских войск, развернутых во Франции. Если бы в Меттернихе таилась душа счетовода, как однажды утверждал Штейн, австриец, несомненно, выбрал бы вышеупомянутый курс, обрекая Европу на очередной раунд грабежей, бесполезных военных переходов и остальное варварство войны. Это как раз и был бы механический, нетворческий подход к делу. Так поступил бы, возможно, Генц, человек, чей глубокий интеллект не всегда мог проявиться из-за ростовщических наклонностей. Такого рода действий и ждал от Австрии Наполеон. «Ваш кайзер, кажется, не любит свою дочь, – сказал он Вессенбергу через некоторое время, когда ситуация прояснилась. – Если бы я женился на русской княгине, то не был бы в таком положении, как сейчас». Однако Меттерних, хотя и разделял полностью взгляды Ньютона на природу, все же не отождествлял законы человеческой деятельности с законами механики. Он уподоблял европейское государственное устройство Солнечной системе, где происходят бесконечное движение и повторяющиеся процессы. Придуманная им система должна была прийти к покою, к равновесию, когда отпадет необходимость в постоянных мобилизациях армий и бесконечных военных походах. Возможно, ближайшие интересы Австрии диктовали необходимость сепаратного мира, но долговременная стабильность требовала гораздо большего, чем прекращение военной активности: она требовала разумного проекта.

Меттерних знал, что Наполеон высмеивает любые другие замыслы, кроме его собственных, что французский император зарывается в своей политической игре по мере нарастания угрозы распада коалиции. Меттерних видел, что корсиканец снова дает понять, что только сила заставит его принять мир и сохранять его в дальнейшем. С другой стороны, Каслри все больше склонялся к умеренным действиям, росли его симпатии к Австрии и недоверие к России, усиливалась его заинтересованность в европейской стабильности. Только когда Шварценберг предложил Наполеону мир, британский министр действительно обрушился с бранью на Меттерниха и предостерег его от «фатальных потерь морального и политического порядка в том случае, если… величественное здание мира пострадает от нарушения его пропорций». Несмотря на разнос, Меттерних не обиделся. Перед ним возникла необходимость выбора между двумя государственными деятелями и, совершая один из своих редких прыжков из царства голого расчета в сферу личностных свойств, он перенес все оставшиеся у него ставки с Бонапарта на Каслри. Выбор был закреплен соглашением в Шомоне.

Соглашение, подписанное 9 марта 1814 года, обязывало каждую из четырех держав выставить на поле боя 150-тысячную армию и не подписывать с Францией никаких мирных договоров, пока она не примет условия мира, выработанные в Труа. В дополнение Великобритания предоставляла субсидии своим трем союзникам в общей сумме 5 миллионов фунтов стерлингов на остаток года. Субсидии должны были выдаваться пропорциональными долями по месяцам текущего года. Их выплата продлевалась на два месяца сверх срока соглашения (в случае с Россией – на четыре месяца). Выдача субсидий возобновлялась в следующем году, «если (боже упаси!) война продлится так долго». Таким образом, первейшее значение соглашения состояло в том, что оно раз и навсегда сплачивало участников коалиции вокруг согласованных условий мира и лишало Наполеона надежд на спасение благодаря выходу из ее состава кого-либо из участников. В то же время, как правитель Франции, Наполеон не лишался возможности принять почетный мир. С помощью этих средств Каслри скрепил наконец коалицию железными обручами. Александр был избавлен от дальнейшего шантажа Меттерниха сепаратным миром. Сам же Меттерних мог надеяться, что укрепление солидарности союзников сделает то, чего не удалось добиться форсированием Рейна – разбудить здравый смысл Бонапарта.

Именно потому, что соглашением предполагалось заключение мира с ненасытным императором, оно содержало статьи, продлевавшие союз на 20 лет. Соглашение гарантировало каждому участнику «защиту соответствующих государств Европы» от французской агрессии и обязывало союзников оказывать помощь государству, подвергнувшемуся нападению, направлением ему воинского контингента численностью в 60 тысяч человек. То есть соглашение представляло собой также пакт о взаимопомощи, направленный в течение ряда лет против Франции, которая сохраняла бы силу в пределах своих традиционных границ, к тому же с перспективой сохранения власти Бонапарта. Наконец, тремя секретными статьями соглашение подтверждало прежние решения относительно Голландии, Италии, Испании, Швейцарии и Германии. В коалицию приглашались Испания, Португалия, Голландия и Швеция. От участников соглашения требовалось сохранять боеготовность своих вооруженных сил в течение года после заключения мира.

Относительно Голландии дебаты приобрели особенно бурный характер. Каслри пытался присоединить к новому государству не только Бельгию, но также территорию между Маасом и Рейном, простирающуюся на юг до Кельна. Харденберг возражал против этого с таким благочестивым видом, будто своими собственными претензиями на эту территорию он оказывал услугу Европе. Если Пруссия не сможет быть сильной на левом берегу Рейна, доказывал он, Берлин вообще откажется от любой территории там. Однако канцлер принял контрпредложение Каслри, представлявшее собой невнятное заявление о том, что Голландия должна иметь «подходящие» границы. Царь тоже выдвинул возражения. В Лангре, а затем в Труа он благодушно, словно речь шла о каком-то рутинном вопросе, согласился на присоединение к Голландии и Бельгии, а также территории между Маасом и Рейном. Александр полагал, что между Англией и Голландией вновь возникнет противоборство на море, как в прежние времена пиратов и разбойников, и разросшаяся Голландия войдет в сферу влияния России. В рамках таких ожиданий он подбрасывал время от времени идею женитьбы молодого герцога Вильгельма Оранского на сестре царя Екатерине, которую он уже однажды прочил Людвигу Баварскому, а теперь, в возрасте 24 лет, она была вдовой герцога Ольденбургского. В конце февраля, однако, англичане объявили о предстоящей свадьбе Вильгельма с британской принцессой Шарлоттой. Так как оба имели право наследования, то в ближайшем будущем стал вполне возможен династический союз и в следующем поколении личная уния. «Голландия напоминает английскую колонию», – писала 18 марта царю раздосадованная Екатерина, еще не зная, что вскоре Шарлотта передумает выходить замуж и оставит жениха Романовым. Александр, не имевший в этот ответственный момент возможности ни открыть свои тайные надежды, ни порвать с коалицией, вымещал свой гнев мелочным способом, потребовав от Англии взять на себя оплату российских долгов в Амстердаме. На этой основе Каслри добился согласия царя принять его предложения и завершил, таким образом, послевоенное устройство в Западной Европе. Затем, настояв на праве Испании, Португалии и Голландии присоединиться к соглашению, британский министр взял с них заверения, что корабли и порты этих морских государств не будут больше использоваться в интересах Франции, даже под угрозой вооруженного нападения.

В Шомоне Каслри удалось потеснить Францию и на море, и на суше, однако лелеемое им соглашение не могло защитить союзников друг от друга. В этом отношении оно сильно уступало проекту первоначального союзного договора, представленного в лейпцигской штаб-квартире минувшей осенью. (См. главу 9.) Соглашение в Шомоне не распространялось на всю территорию его участников, но только на «соответствующие государства в Европе». Вместо «взаимной защиты» оно предусматривало только помощь в отпоре «любому посягательству, которое могла предпринять Франция». Оба ограничения первоначального договора в новом соглашении были на руку Александру. Первое из них позволяло царю, если бы ему удалось навязать в Париже прорусское правительство, втягивать Францию в колониальные авантюры против Англии без особого риска. На самом деле это была лазейка, через которую протаскивались проекты России, Франции и Испании с целью пересмотра колониального порядка, – проекты, которые часто по ошибке приписывались Священному союзу.

Второе ограничение устраивало Александра еще больше. Соглашение давало надежные гарантии мирному переустройству в Западной Европе против возможных попыток реванша со стороны Франции, но не обеспечивало аналогичной коллективной системы безопасности против амбиций России. В Центральной и Восточной Европе оно даже не упоминало о подобной системе, не говоря уже о гарантиях. Да, оно подтверждало принципы, принятые прежде для Италии и Германии. Италия должна была состоять из независимых государств, Германия – объединиться на федеральных началах. Но эти констатации лишь прикрывали противоречия. Соглашение совершенно не затрагивало острых территориальных вопросов. Его статьи по Германии были сформулированы, как мы убедились, в такой общей форме, что годились для различных подходов Меттерниха и Харденберга в равной степени. Оставались еще с прошлого года соглашения в Райхенбахе и Теплице, но, как уже было отмечено, ни одно из них не было сформулировано настолько определенно, чтобы стать преградой амбициям России. Во всяком случае, теперь можно утверждать, что оба эти документа заменило соглашение в Шомоне, поскольку в него вошли целые разделы, например статьи о коллективной безопасности, скопированные дословно с пакта в Теплице. Вот почему соглашение в Шомоне напоминало пакт в Локарно, заключенный столетие спустя: оно детально регулировало политическую жизнь в Западной Европе, но оставляло без внимания остальную часть континента, не говоря уже о других континентах. Возникла острая необходимость в «восточном Шомоне», и решение этой проблемы стало главной целью Венского конгресса.