Энни Янг – Мертвые, но Живые 2 (страница 7)
Его взгляд смотрит на меня в насмешливом укоре и скользит вниз, на мои бордовые туфли.
– Амбар, в моем доме не ходят в обуви. Вот тут тапочки, – стреляет он глазами на обувницу в прихожей.
Он просит гостью переобуться в тапочки? Я так этому удивлена – ведь каждый испанец одевается и раздевается в своей комнате или личной гардеробной, – что первые пару секунд я осмысливаю сказанное, ища подвоха в том, почему на нем самом сейчас мягкие синие тапочки. Почему я сразу этого не заметила?
Значит, надеть тапочки? В последний раз я такое делала, когда была в гостях у Ильи.
– Ла-адно, – я пытаюсь справиться с растерянностью и, вернувшись обратно, присаживаюсь на оранжевую банкетку.
Марио сам выбирает мне тапочки и аккуратно ставит их перед моими ступнями в прозрачных чулочках. Забирает у меня верхнюю одежду и вешает на крючок.
– Белые, – срывается с губ, сложенных в рассеянную улыбку. "И размер не велик. Он что реально меня ждал?"
– Новые, никто до тебя их не надевал, – сообщает мужчина, приняв мой странный взгляд за чистоплюйство и привередливость.
– Классно. Собственные тапочки на мужской территории, – шаловливо поджимаю губы, притворяясь польщенной девушкой, кому так явно намекнули о том, что другой хозяйки тут быть и не может. – Ты позаботился о том, о чем я не смогла. Спасибо, Марио, это обнадеживает.
– Видимо, ты неверно поняла…
Но я уже вдела в стопы домашнюю обувь и убежала разглядывать убранство дома.
– Амбар. – Вздохнув, он идет за мной.
Редкая лепнина на серовато-белом потолке, переходящем в ярко-солнечные деревянные доски в кухонной зоне. А чтобы туда попасть, нужно пройти через арку «мягкий квадрат». Прямо над кухонным столом висят лопасти потолочного вентилятора с лампой освещения, на полу положен интересный кафель темного коричневого оттенка с белыми и светло-коричневыми линиями узора, а за большим столом из темного дерева к стене приставлен классический кухонный гарнитур с фартуком из керамической плитки. Кстати, об обеденном столе – четыре коробки пиццы, повязанных вместе джутовой веревкой, и вазочка фруктов.
– Эти тапочки…
Какой же он упертый.
– Мои, – договариваю я быстро и грозно выставляю вперед палец. – И не смей их предлагать кому-то другому. Я обижусь. И вообще… хватит об этом, не порть мне дружеский настрой с тобой дружить.
Марио со снисходительным смешком принимается надрезать тонкую бечёвку кухонным ножом, и в этот момент златоглазка выползает из-под стола. Маленькая. Черная.
– Я не знал, с каким вкусом ты любишь, и заказал…
– У тебя котенок? – с вопросительным восторгом утверждаю я, удивленно посмотрев на мужчину.
– Это девочка, – кивает он с легкой улыбкой на губах, развязав коробки и откидывая первую картонную крышку.
– Какая лапочка! Эй, Элизабет Беннет, иди на ручки, – я осторожно беру кроху и прижимаю к груди. – Не обижает тебя хозяин? Нет? Ну ладно, но ты скажи если что. Я мигом его отругаю. Я тут главная, кто бы что ни думал и ни говорил…
Повернув лицо к Марио, я неловко замолкаю и опускаю руки. Котенок спрыгивает на пол и заскакивает обратно под стол.
– Что не так?
Он столь внимательно и ошеломленно на меня пялится, что я несознательно вспоминаю о таком примитивном чувстве, как смущение. Рука сама тянется наверх и перебрасывает волосы с одного бока на другой.
– Пицца? Отлично! Какая работа на голодный желудок, правда? – Я с деланным оптимизмом усаживаюсь за стол, ловко отодвигая и задвигая стул. – Точно. Помою руки. – Вновь подскакиваю и через секунду уже склоняюсь над раковиной.
Но стоит закрыть кран и потянуться за бумажными полотенцами, как неожиданно Марио спрашивает:
– Почему Элизабет Беннет?
– М? – Я оборачиваюсь, не поверив, что он спросил у меня это.
– Элизабет Беннет, – повторяет он, хмуро ставя на стол две плоские тарелки.
– А-а, я… да просто первое, что пришло в голову, – объясняю я непринужденно, пожав одним плечом. Ну не говорить же ему, что кота моего покойного парня звали Мистером Дарси, а Элизабет – простая ассоциация.
Вытерев руки и бросив в корзину использованное полотенце, я возвращаюсь на свое обеденное место. Марио выглядит рассеянным, поэтому, опередив в скорости, сама наливаю нам вина из декантера.
– Ты нервничаешь. Спокойно, – говорю я, взглянув на него лукаво. – Держи. – Я передаю бокал из рук в руки и, полюбовавшись тем, как вино прибоями растекается в моем хрустале, подчиняясь изящным движениям пальцев, подношу его к губам. – Ну, а как твою кошку зовут на самом деле? – интересуюсь я, поглядывая на то, как мужчина пьет вино.
И потом, он уже расслабился, а это вдвойне привлекательно.
– Лизи. Элизабетт Беннет, – отвечает он, голубые глаза подернуты насмешкой.
Вот черт! Мгновенно поперхнувшись от его слов, я громко и некрасиво закашливаюсь. И так как мы заняли две смежные стороны прямоугольного стола, а в этот самый ужасный момент в моей жизни я смотрела на своего профессора, – вино, что было у меня во рту, попадает на серую футболку учителя. Всё целиком, до капли. Полный рот вина.
– Ой.
– Нормально? – заботливо спрашивает Марио, накрыв мою руку своей.
– Превосходно. – Откашлявшись, я медленно опускаю бокал на стол и, сконфуженно потупив глаза, нет-нет да кошусь на него кисло. Вытирая рот тыльной стороной ладони.
– Если есть настроение шутить, значит, и правда
– Прости. – Я закрываю лицо ладонями. – Не знаю, как так вышло.
– Всё в порядке, – успокаивает он меня и, когда я поднимаю на него скромные свои глаза, со смешком добавляет: – В следующий раз только воспользуйся кисточкой и белым холстом, чтобы я мог оставить себе твой чудесный абстракционизм. Но сейчас я вынужден это застирать, извини.
– Да пошел ты, – с тихим смехом я беру кусок пиццы, только бы на него не смотреть. – Мне же и так уже стыдно, совсем бессовестно так издеваться над девушкой.
Коротко усмехнувшись, он обещает:
– Я скоро.
Только откусив немного от треугольника пиццы, я внимательно начинаю разглядывать его. Ананас. Черт возьми! У меня же на него аллергия… Или нет? Прожевав и спокойно проглотив, я понимаю, что аллергии на ананас больше нет. И почему я его игнорировала всё это время? Моя любовь к нему родилась еще в глубоком детстве, но после того, как я переусердствовала с употреблением, о любви той пришлось забыть – она перестала быть взаимной. Но новое тело – новые привычки. И новые способности.
Обрадовавшись, что могу бесстрашно есть свой любимый ананас, я тянусь за вазочкой фруктов, где он лежит цельный и специально для меня. Вытянув деревянный поднос из-под этой самой вазы, я трансформирую его в разделочную доску для ананаса и беру нож. В ногах вьется что-то пушистое и мягкое.
– Приве-ет. Хочешь, я и с тобой поделюсь? Ты любишь фрукты? – Я отдаю ей маленький кусочек, и та, ткнувшись в ананас мордочкой, нерешительно начинает его кусать. – Лизи, значит, – хмыкаю, вертя ножом в воздухе. – Твой папочка очень удивился проницательности своей очень умной гостьи. Как считаешь, ему нравятся умные девушки? Потому что мне кажется, что нравятся. И я не дура. Вполне себе ничего. Почему нет? Вот тебе понравилась бы такая мамочка, как я, а?
– М-да, умная ты моя гостья…
Весело закусив губу, я поднимаю голову.
– А мы тут… болтаем о своем, о женском.
– У тебя потрясающая собеседница, – деланно впечатлившись, кивает мужчина в свежей и чистой белой майке. – Всё как обычно. Находишь себе друзей даже в моем доме.
– В смысле?
Я откусываю от ломтика ананаса и подавляю стон: ананас и я – вместе навсегда.
– У тебя шикарно развита социальная коммуникация. – Со странным выражением лица следя за кусочком в моих пальцах, он занимает стул напротив. Жаль. – В школе ты обязательно с кем-то. И чаще всего я вижу тебя в компании парней.
– Пока ты веришь в дружбу между мужчиной и женщиной, всё прекрасно. Это так работает. – Я ставлю поднос с нарезанными фруктами на середину стола и тоже плюхаюсь на мягкое жаккардовое сиденье. – И у меня прекрасные друзья. Веселые, умные, серьезные. На любой вкус.
– И чему ты отдаешь предпочтение? – спрашивает Калеруэга, внимательный и серьезный.
– Я же уже сказала. Веселые, умные, серьезные. Здорово, если всё это есть в одном человеке, ты так не считаешь?
Почесав висок, Марио несколько раз задумчиво кивает и с усмешкой произносит:
– Только один ученик отвечает твоим требования. И это Дилан.
– Да, он красавчик. Но не мой красавчик. У него есть моя дорогая подруга Эла, на других он и не смотрит. Но дело в другом.
– В чем же? – И взгляд такой… игривый, дерзкий, но бесконечно умный.
– На него не смотрю
– А на кого ты смотришь?
Ох, а мы ведь опять флиртуем.
– Какой трудный вопрос, – нарочно растягиваю я слова, приковываясь к его взгляду, как муха к липкой ленте. – Мы на экзамене?