Энни Кэтрин – Больше не подруги (страница 18)
– И когда ты об этом узнала?
– В восемнадцать лет. Случайно.
– И что ты чувствовала?
Чувствовала себя слоном, в которого выстрелили транквилизатором. Все казалось размытым. Я заговорила об этом с родителями, и они сказали, что собирались рассказать, когда я, по их мнению, смогла бы справиться с этим эмоционально. Еще года четыре – как раз пока я была в колледже, – я в любой момент могла разрыдаться. Я жалела, что они не рассказали мне раньше; у меня было столько вопросов, на которые они бы разом ответили. Вот почему я не была на них похожа и не переняла какие-то черты характера или поведение.
– Мне казалось, что вся моя жизнь – это ложь.
– У тебя хорошие отношения с родителями?
– Сейчас – да. Какое-то время наши отношения были очень нестабильны… – Как мятную конфету с колой мешать. Они никогда не знали наверняка, от каких слов я взорвусь. – Спустя годы я залечила свои раны. Родители обеспечили мне хорошую жизнь и просто хотели защитить меня. Поэтому они не сказали мне сразу.
– Это они сказали, что хотели защитить тебя, или ты сама пришла к такому выводу?
– Они сказали, что не хотели, чтобы я чувствовала себя иной. Но дело-то в том, что я
– Ты знаешь своих биологических родителей?
– Нет. – Я смотрю на часы в надежде, что стрелки перескочат вперед. Я тру глаза. Не хочу больше об этом говорить. Лучше уж обсудить старость и отсутствие друзей.
Должно быть, доктор Джози поняла, что мне некомфортно, и не стала давить.
– Фэллон, ты сказала, что твои подруги исключили тебя из компании и из-за этого тебе больно, ты чувствуешь себя непонятой. Как думаешь, может ли та боль, что глубоко сидит в тебе с тех пор, как ты узнала, что тебя удочерили, быть причиной тому, что ты хочешь сохранить дружбу сейчас, в зрелом возрасте? Есть ли такая вероятность, что ты боишься остаться одна?
Шерлок Холмс блестяще раскрыл дело.
Глава 16
Я стою в кладовке и держу письмо так, словно это бомба, готовая взорваться. Во рту будто бы вата. Не знаю, стоит ли выходить с ними на связь. То, что я узнаю, может разнести все, во что я верила, в пух и прах. Может, это и не проблема – все самое худшее я уже представила. Я вспоминаю, как нашла письмо впервые, какой отпечаток это на мне оставило.
– Объясните мне это, – я демонстрирую письмо с подписью «Центр усыновления и опеки». Я нашла его среди страниц одной из классических книг мамы, которые она держит в винтажном сундуке. Я искала хорошее классическое произведение, а оказалась в книге ужасов.
Мама и папа сидят напротив меня с лицами, ничего не выражающими, будто всю личность из них вытянули пылесосом.
Папа вытирает лоб платком, мама хлопает его по коленке. Стоит оглушительная тишина, по рукам бегут мурашки. Ситуация пугающе напоминает ту, в которой они сообщили мне, что бабушка Роза умерла.
Голова кружится. Между нами висит тяжелая тишина.
– Что это? – спрашиваю я. Мой пульс учащается. Я читаю письмо: – «Девочка родилась второго июля тысяча девятьсот восемьдесят второго года в больнице Holy Cross в Чикаго, штат Иллинойс. Вес: шесть фунтов и две унции, рост: двадцать дюймов[20]. Биологическая мать: ирландских, французских и немецких корней». – Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание.
– Ты же знаешь, как сильно мы тебя любим, правда? – Мамин взгляд встречается с моим.
По позвоночнику пробегает дрожь.
Мама подается вперед:
– Нет способа сказать это помягче… – Она делает глубокий вдох. – Фэллон, мы удочерили тебя, когда ты была малышкой.
Секунду висит оглушительная тишина, потом я выдыхаю: кислород выходит из моих легких, как из спущенной шины. Я так и подумала, но эти слова, произнесенные ею, все равно поразили меня. С таким же успехом мама могла сказать, что они уронили меня в детстве: это объяснило бы стук и звон, грохочущие сейчас в моей голове.
Слова «мы удочерили тебя» крутятся в мозгу, словно рев сирены.
Я не отвечаю, потому что меня парализовало, и мама продолжает:
– Мы всегда любили тебя так, словно это мы создали тебя. Ты должна это понять.
– Нет, – я мотаю головой. – Это неправда.
Это неправда, как и то, что Элвис на самом деле не умер.
– Это правда, Фэллон, – наконец говорит папа и тянется ко мне. Я отстраняюсь. Этого не может быть.
– Не надо меня трогать, – повышаю я голос. Дым почти что валит у меня из ушей.
Папа усаживается обратно на диван.
– Почему вы раньше мне не сказали? Почему я сначала нахожу вот это? – Я машу листком в воздухе и бросаю его на колени маме. Мне так больно, словами не описать.
Я пытаюсь в точности воспроизвести, что они мне сказали, но воспоминания потерялись и теперь прячутся в самых потаенных уголках моего мозга, где-то рядом с химическими формулами.
– Это от органов опеки. – Мама подталкивает листок ко мне. – Тебе восемнадцать, а это значит, что ты можешь связаться с ними и запросить информацию.
Я отпрянула от бумаги, словно она пропитана ядом. Я смаргиваю слезы, выжидаю секунду и беру листок. Одна слезинка все-таки падает на бумагу и размывает чернила.
Сейчас я смотрю на письмо, и воспоминание о том дне ускользает от меня. Я решила не звонить органам опеки, но увезла письмо с собой в колледж на случай, если наберусь храбрости. О нем знают только Макс и Эйвери. Они оба сказали, что я пойму, когда буду готова, и если я никогда не буду готова, это тоже нормально. Я думала, я потеряла письмо, но нет, вот оно.
После сессии с доктором Джози, в ходе которой мы выяснили, что я боюсь остаться одна, я решила, что время настало. От одной мысли руки дрожат. Надо с кем-то поговорить. Я звоню Эйвери.
– Эйвери… – Ее имя застревает у меня в горле.
– Фэллон, что случилось?
– Я нашла письмо, – выдавливаю я.
– Какое письмо?
До меня доходит, что Эйвери не читает мои мысли.
– От органов опеки. Не знаю, что делать. Столько времени прошло.
– Чего ты боишься?
– Правды о том, почему они от меня отказались.
– А ты не думала, что это знание может помочь тебе обрести внутренний покой?
– Говоришь совсем как мой психолог.
– Я поддержу тебя в любом случае, ты же это знаешь?
– Да.
Какое-то время мы молчим. Мне кажется, будто я цепляюсь за деревянную доску посреди океана, пока вокруг меня кружат акулы. Я жду, пока меня спасут.
– Фэллон, ты тут?
– Тут.
– Я буду на телефоне столько, сколько ты захочешь.
– Спасибо. Для меня это очень важно.
Я знаю, что хочу сделать первым делом.
Глава 17
Я переливаю ром из трехунциевой[21] бутылки себе в газировку. Полноватая женщина шестидесяти лет с плотными кудряшками, что сидит рядом со мной, громко вздыхает.
Я делаю еще глоток, закрываю глаза, вставляю в уши наушники и откидываю голову на спинку кресла. Когда я закончила разговаривать с Эйвери, то позвонила маме, чтобы спросить, можно ли мне позвонить в органы опеки. То, что она не против, меня обрадовало. А вот звонок в агентство уже не был таким беспрепятственным: консультантка сказала мне заполнить форму у них на сайте, и тогда они отправят мне документы. Ее слова по-прежнему звенят у меня в ушах. «Люди не всегда получают то, на что надеются». С тех пор поток мыслей не прекращался, поэтому мне и нужен этот перерыв.
Я не была уверена, что вообще выберусь на эти выходные, особенно после того, как Майя вцепилась в мою ногу и отказывалась идти на занятия, потому что вчера Джонас признался ей в любви перед всеми одноклассниками на игровой площадке. Весь класс запел «Сначала любовь, потом свадьба». Я даже не знала, что дети до сих пор это поют. Сгорая от стыда, Майя целый час просидела в кабинке туалета, пока завуч не вытащил ее оттуда и не позвонил мне. Я Майю не виню: помню, как смущалась мальчишек в ее возрасте. В туалетах обычно прячутся подростки, и я переживаю, что же будет через шесть лет.
Утро, конечно же, выдалось безумное. Гладко пройти оно не могло, это было бы слишком просто. Я виню в этом Джонаса. Если бы он не признался Майе в любви, я уверена, все было бы менее хаотично. Проснувшись, Майя действовала медленнее обычного. Закатила истерику, потому что ее любимая рубашка испачкалась в краске. Потом плакала, потому что не могла найти второй носок к паре, которую ей ну
Я посмеиваюсь, представляя, как Макс пытается совладать с Майей, и попиваю свой третий коктейль. Весь стресс, накопленный за утро, уходит. Я расслабляю плечи и открываю новенькую книгу по самопомощи: