Энн Шайн – Академия льда и пламени (страница 18)
Она подошла ко мне вплотную. Сейчас женщина не казалась мне маленькой сгорбленной старушкой. В её глазах горел тот же огонь, что я чувствовала в себе на стартовой решетке.
Она ткнула костлявым пальцем мне в грудь, прямо в то место, где болело от обиды.
— Послушай меня, девочка. Я работаю в этой академии сорок лет. Видела тысячи таких, как эта твоя блондиночка и её свита. Пустые, разряженные куклы. Они думают, что мир принадлежит им только потому, что они родились на шелковых простынях. Но они ломаются от первого же ветра. А ты... ты как сорняк.
Я моргнула.
— Э-эм…
— В хорошем смысле! — прикрикнула мадам Фиора. — Сорняк — самое сильное растение в саду. Его топчут, травят, вырывают, а он растет. Он пробивает асфальт, чтобы увидеть солнце. В тебе есть эта сила, Вуд. Жизненная сила.
У меня защипало в глазах. Впервые за все время пребывания в этом мире кто-то говорил со мной так. Не как с "попаданкой", не как с "нищенкой", а как с человеком, достойным уважения.
— Спасибо, — прошептала я, сжимая мешочек так, что монеты впились в кожу. — Я... я верну. Отработаю.
— Вернешь, куда ты денешься, — отмахнулась она. — Но у меня есть одно условие. Прямо сейчас.
— Какое? — я была готова на все. — Отработать лишнюю неделю? Перекопать весь сад до основания? Покрасить теплицу?
Мадам Фиора хитро прищурилась, и её лицо превратилось в печеное яблоко.
— Нет. Ты возьмешь эти деньги и завтра же, с самого утра, поедешь в город. Купишь самую лучшую ткань, какую найдешь. Не готовую тряпку, которая висит на каждой второй, а ткань. Самый лучший шелк или бархат, что подвернется. И притащишь рулон сюда.
Я растерянно моргнула.
— Сюда? Но зачем?
— Затем, что я видела, как ты штопала рукав на прошлой неделе, — фыркнула старушка. — У тебя руки кривые. Сама ты только мешок для картошки сошьешь, а не бальное платье.
Я покраснела. Это была правда. Шить я не умела от слова совсем. Мой максимум — пришить пуговицу, и то криво.
— Но... вы хотите сказать...
— Я хочу сказать, что мы сошьем его вместе, — отрезала Фиора. — Я в молодости подрабатывала швеей, пока не поняла, что цветы мне нравятся больше людей. Руки помнят. Так что не спорь.
Она сделала паузу, и её голос стал серьезным.
— Мы создадим такое платье, Лиана, что, когда ты войдешь в бальный зал, у этих павлинов челюсти отпали и пробили паркет до подвала. Ты утрешь им нос. Не магией, не кулаками. А своей красотой и гордостью. За себя. И за меня тоже. Я в молодости тоже была не из богатых, знаешь ли... И мне тоже однажды сказали, что я — грязь.
Я смотрела на неё и видела не просто ворчливого садовника, а союзника. Настоящего друга.
Я улыбнулась. Широко, искренне, чувствуя, как внутри снова разгорается тот самый огонь — огонь гонщицы, которая видит, как гаснут красные огни светофора и загораются зеленые.
— Я сделаю это, мадам. Обещаю. Они запомнят этот вечер надолго.
— Вот и славно, — кивнула она, снова превращаясь в ворчливую начальницу. — А теперь марш отсюда! Кыш! У тебя не так уж много времени на подготовку. И чтобы духу твоего здесь не было до понедельника без ткани!
— Есть, мэм! — я шутливо отсалютовала и, подхватив подол мантии, бросилась к выходу.
Вылетела из оранжереи, прижимая к груди заветный мешочек. Ночной воздух больше не казался холодным и враждебным. Он был свежим. Пах озоном перед грозой.
У меня были деньги. У меня была цель. И у меня была команда. Пусть маленькая, состоящая из меня и вредной старушки, но это была команда.
Глава 18. Высота одиночества
Этот день напоминал игру в прятки, в которой я был единственным участником, желающим проиграть и исчезнуть.
Я стал мастером уклонения. Научился чувствовать приближение Элеоноры за три коридора — по цокоту её каблуков и удушливому запаху жасмина. Как только этот запах касался моих ноздрей, я растворялся: нырял в боковые проходы, прятался за гобеленами, внезапно вспоминал о несуществующих консультациях у профессоров.
— Ален! Ален, милый, ты где? — её капризный голос, усиленный эхом каменных сводов, преследовал меня как проклятие.
Но хуже Элеоноры были только мои друзья.
Дориан и Маркус нашли меня в пустой аудитории, где я пытался переждать "опасный период" между обедом и ужином. Я сидел в полумраке, глядя на пылинки в луче света, и надеялся, что они пройдут мимо.
— Вот ты где! — радостно воскликнул Дориан, распахивая дверь и впуская шум коридора. — А мы тебя обыскались. Элеонора хочет покататься на лодках по озеру. Ты должен быть рулевым.
— У меня аллергия на сырость, — буркнул я, не поворачивая головы.
Там, внизу, по двору сновали студенты. Разноцветные мантии, смех, суета. Я жадно вглядывался в каждое лицо, ища одно-единственное. Серебристые волосы. Упрямый вздернутый подбородок. Походку, в которой не было ни капли грации леди, зато была грация хищника.
Но Лианы нигде не было. Она словно испарилась.
— Какая аллергия? Ты же маг огня! — хохотнул Маркус, усаживаясь на край стола и болтая ногой в дорогом сапоге. — Брось, Ален. Твоя невеста — это не просто чудо, это... явление самой богини! Ты видел, как она держится? Как королева. А эта кожа? Фарфор! Настоящий, дорогой фарфор. Я слышал, она пользуется кремами из жемчужной пыли.
— И какой вкус! — подхватил Дориан, закатывая глаза в притворном экстазе. — Она сегодня рассказывала о балах в летней резиденции Валь Грэйсов. Представляешь, у них там фонтаны с вином! С вином, Ален! И она играет на арфе так, что хочется плакать от умиления. Тебе достался настоящий бриллиант. Чистейшей воды. Никаких изъянов, никаких трещин. Она идеальна.
Я слушал их и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Бриллиант. Холодный, твердый камень, которым можно резать стекло и человеческие судьбы. И абсолютно мертвый.
— Да, повезло, — выдавил я, чувствуя, как сводит скулы от фальши. — Просто сказка.
— Именно! — Маркус щелкнул пальцами. — Особенно на контрасте с местным... сбродом. Ты слышал про нашу «Садовницу»?
Дориан скривился, словно укусил гнилое яблоко, и брезгливо отряхнул невидимую пылинку с рукава.
— О, не напоминай. Эта Вуд — позор академии. Я видел её сегодня утром. Она тащила какой-то мешок, вся в земле, волосы торчат, как у пугала. От неё несло удобрениями за версту. Честное слово, Ален, как её вообще пускают в один коридор с такими леди, как Элеонора? Это же оскорбление эстетического вкуса! Рядом с твоей невестой она выглядит как... как навозный жук рядом с бабочкой.
— Элеонора сказала, что Вуд напоминает ей дворовую собаку, которую забыли помыть, — хохотнул Маркус. — И знаешь, она права. Ни манер, ни грации. Дикарка. Говорят, она сегодня перекопала пол оранжереи с такой яростью, что даже хищные цветы попрятались. Бешеная. Ей бы плуг таскать, а не магию изучать.
— Надеюсь, её скоро вышвырнут, — кивнул Дориан. — Элеонора намекнула, что поговорит с отцом. Таким, как Вуд, место в хлеву, со свиньями, а не в элитном заведении. Воздух чище станет. А то ходит тут, портит вид своим нищенским тряпьем...
Я медленно повернул голову к другу. В моих пальцах, спрятанных под столом, сама собой начала плавиться деревянная столешница, оставляя черные обугленные следы.
Их слова падали в меня, как капли яда. Они говорили о девушке, которая с горящими глазами чертила схемы, смеялась ветру в лицо и спасала меня от падения. О девушке, которая была живее и чище их всех, вместе взятых, несмотря на грязь на руках.
— Дориан, — сказал я тихо, и мой голос прозвучал как треск сухого дерева в костре. — Закрой рот.
Он осекся, увидев мой взгляд. Улыбка сползла с его лица.
— Эй, полегче. Я же просто...
— Я сказал: закрой. Рот. И проваливайте отсюда оба. Скажите Элеоноре, что я занят. Умер. Улетел на луну. Мне плевать.
— Да что с тобой в последнее время…
— Выход там! — перебил я Маркуса, отворачиваясь.
Когда они ушли, обиженно перешептываясь и оглядываясь, я остался один. Но тишина не принесла облегчения. Их смех все еще звенел в ушах.
Весь день я искал её. Прошел мимо библиотеки — Лианы там не было. Заглянул в столовую — её место у окна пустовало. Даже к оранжерее подошел, но дверь была заперта.
Где она? Неужели сломалась? Неужели слова Элеоноры в саду (о которых уже шепталась вся академия) и это коллективное презрение все-таки добили её?
Эта мысль жгла внутренности похлеще любого огня.
Ночью, когда небо затянули тяжелые, свинцовые тучи, скрывшие луну и звезды, я не выдержал. Мне нужен был воздух. Мне нужно было сбежать из этой золотой клетки, провонявшей лицемерием.
Вернулся в комнату, схватил свой борд — тот самый, черный, с вплавленными медными трубками, которые мы делали вместе с ней, и распахнул балконную дверь.
Ветер ударил в лицо, холодный и влажный. Он пах приближающимся штормом. Идеально. Я встал на доску и сорвался вниз.
Полет всегда был моим спасением. Но сегодня даже скорость не помогала. Ветер свистел в ушах, но не мог заглушить голос совести. Доска под ногами гудела, отзываясь на малейшее движение, и это напоминало мне о ней. О том вечере в пыльной башне. О её грязных руках, которые творили магию с металлом. О тепле её ладони.
Я летел бесцельно, нарезая круги над спящей академией. Выше, еще выше, в самые тучи, где влага оседала на лице каплями конденсата.
И вдруг я понял, куда лечу.