Энн Шайн – Академия льда и пламени (страница 17)
Я стиснула зубы и попыталась пройти мимо, глядя себе под ноги. Но они перегородили мне дорогу.
— Дайте пройти. Я устала.
Блондинистая кукла медленно подошла ко мне. В закатном свете она казалась неземным созданием — идеальная кожа, идеальные волосы, идеальное платье. И глаза, полные издевки.
Она достала кружевной платочек и прижала его к носу, демонстративно морщась.
— Боги, какой запах, — протянула блондинка. — Девочки, вы чувствуете? Это смесь дешевизны и... отчаяния?
Её подружки захихикали.
— Это запах честного труда, — хрипло ответила я, поднимая взгляд. — Вам он не знаком, я понимаю. От безделья обычно пахнет иначе.
Глаза блондинки сузились.
— Ты смеешь дерзить мне? — тихо спросила она. — Ты, которая живет на подачки академии? Ты, у которой нет ни рода, ни имени, ни будущего?
— У меня есть имя, — сказала я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Лиана Вуд. И мое будущее зависит от меня, а не от того, за кого меня выдадут замуж папочка с мамочкой.
Блондинка ахнула. Беатрис прикрыла рот рукой.
Кукла шагнула ко мне вплотную. Она была ниже меня ростом, но её высокомерие возвышалось над нами как гора.
— Ты жалкая, — прошипела аристократка. — Ален рассказал мне о тебе. Жалкая, никчемная из бедной семьи, которая едва сводит концы с концами. Он считает тебя чокнутой дикаркой. Собственно, как и все те, кто дружит с головой.
Эти слова ударили под дых. Я знала, что она может врать. Но также помнила холодный взгляд Алена сегодня днем. "Это адептка Вуд. Она… помогает в оранжерее".
— Мне плевать, что он сказал, — мой голос дрогнул, и я возненавидела себя за это.
Элеонора улыбнулась. Жестоко, победно. Она опустила взгляд на мои ботинки — грубые, стоптанные, в комьях земли из оранжереи. А потом перевела взгляд на свои изящные туфельки, расшитые жемчугом.
— Запомни свое место, замарашка, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Ты можешь сколько угодно пыжиться и учить заклинания , но ты никогда не станешь одной из нас, — она подошла еще ближе и, глядя мне прямо в глаза, сказала с ледяным спокойствием: — Ты лишь грязь под моими туфельками. Не более. И если еще раз посмеешь назвать моего жениха по имени, я сотру тебя в порошок. Раздавлю так же, как садовник давит слизней.
Она толкнула меня плечом, проходя мимо. Её свита последовала за ней, обдавая меня волной презрения и дорогих духов.
Я осталась стоять посреди аллеи. Грязная. Уставшая. Униженная.
По щеке скатилась одна-единственная горячая слеза. Я зло смахнула её грязной рукой, оставляя на лице полосу земли.
— Грязь, значит? — прошептала я в темноту. — Грязь бывает разной. Бывает лечебная. А бывает та, в которой буксуют даже самые дорогие колеса.
Я подняла голову и посмотрела на сияющие окна башни, где жил Ален.
— И плевать. Плевать на всех вас! Идите вы все!
Я развернулась и пошла прочь, чувствуя, как внутри, вместо боли, начинает разгораться холодное, яростное пламя решимости. Я им покажу. Я им всем покажу.
Глава 17. Неожиданный спонсор
Злость — это топливо. Высокооктановое, опасное, но чертовски эффективное. На такой смеси можно проехать сотню кругов без пит-стопа, можно выжать из мотора максимум, пока поршни не вылетят через капот... или перекопать всю оранжерею за два часа, даже не заметив усталости.
Я работала как одержимая. Мотыга в моих руках мелькала так быстро, что сорняки, кажется, выпрыгивали из земли сами, лишь бы не попасть под удар. Комья земли летели во все стороны, пачкая и без того грязную одежду, но мне было плевать.
Я представляла на месте этих несчастных растений напомаженную физиономию Эммилии, надменную, фарфоровую улыбку блондинистой куклы и тот самый холодный, равнодушный взгляд Алена.
— Получай! — я с размаху вонзила лезвие в твердую землю, выкорчевывая корень крапивы. — И ты тоже! «Грязь под туфлями»? Я тебе покажу грязь! Я устрою тебе такое грязевое ралли, что ты захлебнешься в собственном снобизме!
Воздух вокруг меня звенел от напряжения. Моя магия льда, обычно холодная и спокойная, сейчас пульсировала в такт бешеному сердцебиению. Температура в моем углу оранжереи упала настолько, что на широких листьях тропических пальм выступил иней.
Хищные цветы в соседней кадке испуганно втянули лепестки и притихли, стараясь слиться с ландшафтом. Даже вечно голодный Зубастый Гиацинт, который обычно пытался цапнуть меня за локоть или утащить секатор, сейчас сидел смирно, захлопнув пасть и притворяясь обычным безобидным одуванчиком. Они чувствовали: к этой двуногой сейчас лучше не лезть. Сожрет.
— Эй, полегче! — раздался скрипучий голос, перекрывая звук моих ударов. — Ты мне так фундамент подкопаешь, и вся оранжерея рухнет в тартарары. А мне потом объяснительную писать?
Я замерла, тяжело дыша. Пот заливал глаза, смешиваясь с грязью на лице, сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски.
Мадам Фиора стояла в проходе, опираясь на свою сучковатую палку. Из-под неизменной зеленой шали, похожей на мох, на меня смотрели цепкие, умные глазки-бусинки. Она не выглядела испуганной, скорее — заинтересованной.
— Простите, мадам, — буркнула я, вытирая лоб рукавом и оставляя на коже новую грязную полосу. — Увлеклась.
— Вижу, — старушка прошаркала ближе, осматривая идеально вычищенную, буквально выскобленную грядку. — Обычно студенты стонут и ноют от каждого лишнего движения, боясь сломать ноготь. А ты пашешь, как сумасшедшая. И морозишь мне фикусы.
Она ткнула палкой в покрытый инеем лист, виновато отводя взгляд.
— Что стряслось, Вуд? Тебя кто-то укусил? Или наоборот, не укусил, и ты бесишься?
Я фыркнула, с силой опираясь на черенок мотыги, чтобы не упасть — адреналин начинал отпускать, и наваливалась свинцовая усталость.
— Меня укусила человеческая глупость и снобизм, мадам. Ядовитая штука, знаете ли. Противоядия нет, только ампутация совести помогает.
Фиора хмыкнула, и морщинки вокруг её глаз собрались в лучики. Она подошла к дальнему столу, где стояли горшки с редкими Лунными Лилиями — теми самыми, которые мы с Аленом спасали от холода той ночью. Цветы чувствовали себя прекрасно, их бутоны светились мягким серебром, освещая морщинистое лицо хозяйки.
— Это аристократы виноваты в твоем скверном настроении? — спросила она, не оборачиваясь.
— Они самые, — ответила я без утайки. — Считают, что если у них герб на воротах, то им можно вытирать ноги о других. Что если у меня нет счета в банке, то я — пустое место. Грязь.
Слово «грязь» я выплюнула с такой горечью, что один из цветков жалобно пискнул.
— Всегда так было, — философски заметила старушка, бережно обрывая сухой листок с лилии. — И всегда будет. Мир несправедлив, деточка. Вопрос не в том, что они о тебе думают. Вопрос в том, позволишь ли ты им вытирать ноги о себя.
— Не позволю, — рыкнула я, и мои пальцы так сжали дерево мотыги, что оно затрещало. — Я им еще покажу. Я заставлю их подавиться своими словами.
— Вот это правильный настрой, — кивнула она, поворачиваясь ко мне. — А то я уж подумала, что ты раскисла. Видела я твои глаза сегодня. Мокрые.
Я отвернулась, пряча взгляд.
— Вам показалось.
— Ага, конечно. Показалось, — передразнила она меня. — Слышала, через два дня Зимний Бал? Вся академия только об этом и гудит. Девчонки бегают, визжат, примеряют наряды. Ты идешь?
Я горько, лающе рассмеялась.
— Вы шутите? В чем мне идти? В рабочей мантии? Или завернуться в пленку для парников? У меня нет денег на платье, мадам Фиора. Моя семья едва сводит концы с концами, а я должна академии триста дафонов штрафа. Идти туда, чтобы стоять у стенки в перешитом старье и слушать, как они шепчутся за спиной? Увольте. Я лучше здесь посижу, с гиацинтами. Они хоть и кусаются, но делают это честно, в лицо.
Мадам Фиора молчала. Она долго смотрела на меня, жуя губами, словно взвешивая что-то. Тишину нарушало только гудение магических ламп и капанье воды из шланга.
Потом она тяжело вздохнула и полезла в бездонный карман своего передника, где обычно хранила семена, удобрения, садовые ножницы и, кажется, половину своего имущества.
— Подойди-ка, — поманила она меня скрюченным пальцем.
Я подошла, ожидая получить очередной нагоняй или пакетик с семенами для сверхурочной посадки. Но вместо этого старушка вложила в мою грязную, исцарапанную ладонь тяжелый, звякнувший мешочек из темно-зеленого бархата. Он был теплым, словно долго лежал близко к телу.
Я удивленно посмотрела на неё, взвешивая мешочек в руке.
— Что… это?
— Это премия, — проворчала старушка, избегая моего взгляда. — За спасение Лунных Лилий. И за починку котла. Вариус, этот старый скряга, выписал бы тебе грамоту, которой только подтереться можно. А я считаю, что любой труд должен оплачиваться звонкой монетой. Особенно такой... качественный.
Дрожащими пальцами я развязала шнурок. Внутри тускло, маняще блестело золото. Дафоны. Много дафонов. Навскидку — здесь было достаточно, чтобы купить не просто ткань, а готовое платье в приличном салоне. Или погасить половину моего долга за окно.
— Мадам Фиора... — у меня перехватило дыхание, и в горле встал ком. — Я не могу. Это слишком много. Это же... это ваши личные сбережения?
— Бери, пока я добрая! — рявкнула она, стукнув палкой об пол так, что пыль полетела. — И не спорь со старшими! Я эти деньги копила на новый автоматический полив, но он подождет. Мои руки еще помнят, как держать лейку. А вот молодость не ждет.