Энн Райс – Врата в рай (страница 62)
Чудесные слова. Но для меня они значили нечто большее, поскольку именно так я и описала свой прошлый опыт Эллиоту. Живое свидетельство того, чего никогда не было на самом деле. Свидетельство провала всех попыток вдолбить мне в голову, что секс — это плохо.
— Но два года спустя, — продолжил Мартин, — когда ты уже работала в Доме по уик-эндам и не хуже меня узнала всех наших гостей, я вдруг понял, что ты имела в виду. Нет, это не только умение изящно разыграть сценарий доминирования и подчинения. Нет, это было то, что тебе действительно нравилось. Я понял: в том, что касается секса, нет ничего, способного вызвать у тебя отвращение, смущение или неприятие. Нет, тебе так же, как и мне, претили только настоящая жестокость, грубость, нанесение телесных повреждений другому человеку. Ты оказалась именно такой, какой себя и считала. Но я хорошо понимал — слишком хорошо, — что такая любовь не может длиться вечно.
— Нет. Все совсем не так, — перебила я Мартина. — Это не они изменились. И не я. Скорее, здесь вмешались какие-то высшие силы.
Мартин пригубил вино, до сих пор стоявшее нетронутым, а потом произнес:
— Ну ладно. Тогда начни с того момента, когда все пошло наперекосяк. А я посижу и послушаю. Я ведь слышал не менее тысячи подобных историй.
Наклонившись вперед, я положила голову на руки и закрыла глаза.
— Похоже, все началось еще во время моего отпуска, — начала я. — По дороге домой я, спрятавшись ото всех в отеле в Далласе, посмотрела на видео один фильм. О нью-йоркских цыганах. Фильм назывался «Анжело, любовь моя». Они были такими жизнелюбивыми, эти цыгане. И чтобы они ни делали, все равно оставались очень естественными. Понимаешь, они воровали, мошенничали, лгали, но жили полной жизнью в своем закрытом сообществе, и жизнь, с их вековыми традициями, была такой целостной! И ужасно не хотелось, чтобы с ними хоть что-то случилось, чтобы они, не дай бог, стали частью общего стада.
— Как ты у себя в Клубе?
— Ну конечно, именно так я и должна была подумать.
Это их мир, а это — мой. Но все было немножко по-другому. Словно у них было то, чего никогда не было у меня. Словно той тайной жизни, нашей жизни, о которой я мечтала еще ребенком, и не было вовсе. Ты ведь знаешь, моя голова всегда была набита всякими фантазиями. И чувство отчаяния…
— Конечно-конечно…
— Ну да ладно. Это было в отеле. И мне вдруг ужасно захотелось обратно в Клуб. Я срочно должна была там укрыться. А потом фотография, снимок в личном деле Эллиота. Я хочу сказать, конечно, фотография не имела никакого отношения к фильму, но, когда я ее увидела, у меня будто что-то щелкнуло в голове…
— Продолжай.
— Понимаешь, я всегда считала, что на женщин, в отличие от мужчин, зрительные образы действуют не так сильно. Ну, это старый спор, но когда я увидела фото… Просто фото…
31.
Лиза. «Смерть коммивояжера»
Уже начинало темнеть. Но мы все говорили и говорили.
Мы переходили из кафе в кафе: здесь выпивали по бокалу вина, там — по чашечке кофе. И теперь брели себе потихоньку назад в отель, а город сиял и горел в лучах заходящего солнца. Такое можно увидеть только в Новом Орлеане. Вполне вероятно, что и в Италии солнце не менее ослепительно, хотя не знаю, не знаю.
Я выплескивала наружу все, что со мной произошло, в мельчайшим деталях описывала наши разговоры с Эллиотом, рассказывала о том, как мы танцевали, как ездили в Даллас. А еще о том, как занимались любовью, как решили купить здесь дом, о телевизионных программах, которые смотрели вместе, и о всех тех дурацких вещах, которые мы вытворяли.
Мартин шел обнимая меня за плечи одной рукой, перекинув через другую плащ, пиджак и джемпер: не выдержав здешней жары, он постепенно, слой за слоем, освобождался от темной одежды из Сан-Франциско, но ни разу не пожаловался. Он терпеливо выслушивал мою исповедь, только изредка перебивая меня, чтобы задать наводящий вопрос типа: «А какую музыку исполняли там, в «Марриотте»?» или «А какую игру «Воинов» показывали?» Но на черта мне было знать, какую там показывали игру?! А еще: «Какой отрывок из книги он читал тебе у бассейна?» или «Что ты чувствовала. когда он улыбался?»
Когда Мартин чувствовал, что воспоминания ранят мне душу, то останавливался и ласково меня успокаивал.
Но я уже начала иссякать — так измотали и измучили меня все эти разговоры. Наконец мы вернулись в отель и зашли в темный бар на первом этаже. Мы заказали наши обычные напитки: ему — белое вино, мне — бомбейский джин со льдом, а потом вышли во двор и сели за один из кованых металлических столиков. Во дворике не было ни души.
— Сама не понимаю, как я могла такое выкинуть, — говорила я. — Я лучше, чем кто бы то ни было, знаю, чем обусловлены все наши правила, поскольку сама их разрабатывала. Но и это еще не самое худшее. Самое худшее — другое. Если я вернусь туда и увижу, что он в полном порядке: переориентированный, интегрированный, ну не знаю, какую еще идиотскую терминологию здесь можно применить, то я этого точно не переживу. Нет, я не способна пройти через это снова. Что меня больше всего и пугает. Вот почему я не могу взять и вернуться назад, начать все с чистого листа, обсудить проблему с Ричардом и Скоттом, а это именно то, что они настоятельно советуют, и тем самым решить ее. Я знаю, что сойду с ума, стоит мне увидеть Эллиота или Клуб. Нет, тогда я наверняка свихнусь уже окончательно! Об этом не может быть и речи!
Тут я остановилась и посмотрела на Мартина. Он уютно устроился на кованом стуле, будто сидел дома в своем любимом кресле: правая рука задумчиво поглаживает нижнюю губу, сузившиеся глаза смотрят на меня с пониманием — казалось, он готов слушать меня вечно.
— И знаешь, что самое фиговое. Он способен на что угодно, — сказала я. — Он такой сексуальный. Такой чувственный. Неприкрыто чувственный. Ты даже не представляешь, как он ест. Он не ест, а вбирает в себя еду, будто занимается с ней любовью. И танцует он точно так же. Ты не поверишь! Люди расступались, чтобы посмотреть на нас. Я не знаю, что такого особенного мы делали. Да и какая разница! Я в жизни так не танцевала. Господи, а заниматься с ним сексом! Это что-то. Он способен играть любую роль. И жестокое садомазо, и традиционный секс, но такой пронзительный, словно электрическим разряд. И все же это было так, так…
— Так? — переспросил Мартин.
— Так чертовски нежно! Иногда мы прижимались друг к другу уже в полудреме, и это было как прижиматься к… Я даже не знаю… Нет, не знаю…
— А как тебе… — спросил Мартин шепотом. — Я хочу сказать, как тебе традиционный секс, — осторожно продолжил он, — без обычных ритуалов и атрибутики?
Вопрос Мартина не удивил меня, не застал врасплох. Может быть, потому что я весь день готовилась к ответу на него. Хотя я опять почувствовала себя крайне неуверенно — уже который раз за эту неделю, когда пыталась решить для себя этот вопрос.
— Хочешь, я тебе кое-что скажу? Такое же безумное, как и все остальное. Я ведь занималась этим впервые в жизни, — заявила я, бросив на Мартина вопросительный взгляд: способен ли он оценить всю необычность моего признания. — Нет, я вовсе не утверждаю, что у меня не было никаких фантазий. Я думаю, они будут всегда, как связь между удовольствием и болью, разрушить которую абсолютно невозможно. Но потом были моменты, словно вспышки, нет даже не моменты, а довольно длинные периоды, как в замедленной съемке, когда в постели были только он и я, а вот такого со мной прежде не случалось никогда. Никогда.
Тут я не выдержала и отвернулась. Звенящая тишина стала невыносимой. Я подняла стакан и пригубила ледяной напиток: у меня вдруг перехватило дыхание и слезы навернулись на глаза. Разбитые надежды. Если бы Эллиот был здесь, если бы мы были вместе… И внезапная острая боль от осознания невозможности всего этого.
Мартин притих на стуле, оставив тщетные попытки меня приободрить.
В маленьком садике, кроме нас, по-прежнему никого не было, только из бара доносился слабый шум. К нам потихоньку под пение цикад подкрадывалась жаркая южная ночь, о чем можно было судить по сгустившейся тени на стенах из красного кирпича. Небо над головой стало багрово-золотым, со стороны реки поплыли легкие облака.
Очень скоро окончательно стемнеет, листья деревьев заострятся и словно сожмутся, и все предметы превратятся в неясные силуэты. Затем тьма поглотит все вокруг. Нет, я не в силах вынести такую красоту. А потому снова разрыдалась. Судорожно и очень некрасиво. Похоже, плакать уже вошло у меня в привычку.
Мартин взял бокал и откинулся на спинку стула, вытянув вперед длинные ноги. Когда он заговорил, голос его прозвучал совсем тихо, будто он не хотел нарушать торжественную тишину ночи.
— Но как ты можешь не знать, что произошло? — спросил он.
— Господи, ну сколько можно повторять одно и то же! — воскликнула я. — Я действительно ничего не понимаю. Я как будто распалась на отдельные части, как будто всегда была никем и только сейчас это осознала. Как будто меня окружали не стены, а декорации и все было фальшивым от начала до конца. Я ведь тогда села с ним в самолет, совсем как человек, бросающийся в омут с головой. И все же я — это я и никогда уже не буду никем другим. Господи! Ведь я не разе честью справлялась с самыми непростыми ситуациями.