Энн Райс – Врата в рай (страница 6)
Не хочу об этом говорить. Эти ужасные бесконечные секунды, когда впервые в жизни я слышал только тиканье наручных часов. Но не могу не вспоминать снова и снова о том, что чуть было не произошло: «Фотограф из "Тайм-Лайф" застрелен во время рейда эскадрона смерти в Сальвадоре». Конец Эллиоту Слейтеру, который вместо этого мог бы писать в Беркли великий американский роман или кататься на лыжах в Гштааде.
Эта новость не продержалась бы и двух дней.
— Но мужчины именно такого типа и приходят сюда, Эллиот, — спокойно ответил Мартин. — Мужчины, которые не подчиняются никому и ничему в этом мире. Мужчины, которые держат в руках власть и которым надоело запугивать остальных. Они приходят сюда, чтобы их вывернули наизнанку.
Похоже, я даже улыбнулся. Хорошее выражение — «вывернули наизнанку».
— Не старайся причесать свои фантазии. Эллиот. Просто поговори со мной. Ты замечательно выражаешь свои мысли. Большинство мужчин, которые сюда приходят, прекрасно излагают. У них живое и богатое воображение, хорошо развитые фантазии. Я не выслушиваю их фантазии, как врач. Для меня это просто истории. Как для литератора, если тебе будет угодно. Может быть, тебе не помешает немного выпить, чтобы было легче говорить? Виски или вино?
— Виски, — рассеянно ответил я, хотя напиваться не входило в мои планы. — В частности, у меня была одна такая фантазия, — сказал я, глядя, как он встает и идет к бару. — Она завладела мной, когда я был еще подростком.
— Расскажи мне.
— Боже, вы даже не представляете себе, как это было ужасно — эти фантазии! Я считал себя просто ненормальным, ведь все остальные, тащились от разворотов в «Плейбое» или от девчонок из группы поддержки на футбольном поле.
«Джонни Уокер. Блэк лейбл». Удачный выбор. Просто добавить немного льда. Даже запах и ощущения от толстого хрустального стекла в руке возымели действие.
— Люди, обсуждая свои фантазии, нередко говорят только о том, что допустимо, — заявил он, усаживаясь обратно за стол. Он не пил, только попыхивал трубкой. — Они говорят штампами, но вовсе не о том, что на самом деле себе представляют. Как думаешь, скольких твоих одноклассников обуревают аналогичные фантазии?
— Ну, обычно я представлял что-то из древнегреческой мифологии, — ответил я. — Мы все были юнцами, жившими в огромном греческом городе, и каждые несколько лет семерых из нас — ну, как в мифе о Тезее — отправляли в другой город в сексуальное рабство. — Я глотнул еще немного виски и продолжил: — Это был древний священный обычай. Но несмотря на всю почетность быть избранным, все мы немного страшились этого. Нас отводили в храм, и жрецы в своем напутствии говорили о необходимости подчиниться всему, что может произойти в том городе, а наши половые органы посвящаются богам. И так было из поколения в поколение, но мальчики постарше, которые уже через все это прошли, никогда не рассказывали нам, что нас ждет. Как только мы прибыли в другой город, с нас сняли одежды и выставили на продажу по наивысшей цене. Служить мы должны были несколько лет. Считалось, что мы приносили удачу купившим нас богатым людям, так как олицетворяли собой плодородие и мужскую силу, совсем как Приап в римском дворике, Герма на дверях в Греции.
Как странно и непривычно было рассказывать все это даже такому прекрасному слушателю, как он. И тем не менее он явно не выглядел шокированным.
— Хозяева нас холили и лелеяли. Но мы не были для них людьми. Мы были полностью подневольными, игрушками в их руках. — Тут я сделал еще глоток, подумав, что, может, это и к лучшему: дать выход всему, что накопилось. — Я хочу сказать, нас били, морили голодом и к нам применяли сексуальные пытки. А еще водили через весь город на забаву хозяину, заставляли стоять в воротах в состоянии полового возбуждения к вящему удовольствию прохожих. Примерно так. Мучить нас было своего рода религиозным обрядом, а нам надлежало скрывать наши страхи и чувство унижения.
«Неужели я все это сказал?»
— Убийственная фантазия, — вполне искренне произнес Мартин, задумчиво приподняв брови. — Все наилучшие составляющие. Ты не только получил «отпущение» и позволение получать удовольствие от перерождения, но и придал всему этому религиозную окраску. Прекрасно.
— Но послушайте, мой ум напоминает мне цирк, где одновременно идут представления на всех трех аренах, — покачал я головой и, не выдержав, рассмеялся.
— Что вполне типично для садомазохистов, — объяснил он. — Мы все немножко «цирковые животные».
— Но здесь должны быть рамки, — ответил я. — Очень четкие. Даже речи быть не может, чтобы делать это под давлением. И все же принуждение обязательно должно присутствовать.
Я поставил пустой стакан на стол, и мой собеседник тотчас же поднялся, чтобы наполнить его.
— Я просто хочу сказать, что в хорошей фантазии должны одновременно присутствовать и согласие, и принуждение, — объяснил я. — И должно быть унижение на фоне тяжелой внутренней борьбы, когда одна часть тебя хочет этого, а другая — нет. И тогда можешь принять полную деградацию и даже полюбить это чувство.
— Вот именно, — подтвердил Мартин.
— Мы были объектами презрения и одновременно преклонения. Мы были загадкой, нам никогда не дозволялось говорить, — продолжил я свой рассказ.
— Просто бесценно, — прошептал он.
Интересно, что же на самом деле он услышал за те долгие часы, что продолжалась наша беседа? Может быть, только одно: я такой же, как тысяча других мужчин, которые прошли через эти двери.
— А твой хозяин, мужчина, что покупает тебя в том греческом городе, — спросил он, — как он выглядит? Что ты к нему чувствуешь?
— Вы будете смеяться, но он влюбляется в меня, а я в него. Роман в оковах. Но в конце любовь торжествует.
Но Мартин не стал смеяться, а лишь понимающе улыбнулся и снова принялся попыхивать трубкой.
— Но, полюбив, он ведь не перестал наказывать или использовать тебя?
— Нет. Никогда. Для этого он слишком хороший гражданин. Но есть еще что-то… — Тут я почувствовал, как сильно бьется сердце. Какого черта мне надо все выкладывать?!
— Слушаю тебя.
Я вдруг ощутил растущее беспокойство, легкое смущение по поводу причины, которая привела меня сюда.
— Ну, понимаете, там была еще женщина, в моих фантазиях…
— Хмм, — хмыкнул он.
— Думаю, это жена хозяина. Ну, я знаю, что это так. Иногда она меня возбуждает.
— Что значит «возбуждает»?
— Нет. Я не хочу иметь дело с женщинами, — сказал я.
— Понимаю, — улыбнулся Мартин.
— Существует тысяча причин. почему ты выбираешь мужчину или женщину как партнера для любви, сексуального партнера. Так ведь? И кажется очень непривычным, когда ты не можешь переступить эту черту.
— Нет, все уже будет по-другому, — ответил он и спросил: — И ты был с женщинами так же, как с мужчинами?
— Да, и очень часто, — кивнул я.
— И та женщина из фантазии?
— Да. Черт бы ее побрал! Не знаю, почему вдруг вспомнил о ней. Я, похоже, ждал от нее жалости и нежности, и она увлеклась мной — рабом своего мужа, но она оказалась еще хуже.
— Чем хуже?
— Она нежная, она любящая, но в то же время она грубее, строже и жестокосерднее. Унижение — это как идти по лезвию бритвы. Понимаете, о чем я? Так странно.
— Да…
— Но она не всегда там. Но рано или поздно…
— Да…
— Но мы, пожалуй, отвлеклись от темы.
— Разве?
— Ну, я хочу сказать, что мне нужны любовники-мужчины, доминирующие мужчины, если угодно. Вот что я на самом деле хочу сказать. Вот почему я и пришел сюда. Ради мужчин. Слышал, у вас здесь очень красивые мужчины, лучшие…
— Да, — ответил он. — Думаю, тебе понравится альбом, когда придет время сделать выбор.
— Я что, должен выбирать парней, которые будут доминировать?
— Естественно. Как пожелаешь.
— Хорошо. Это должны быть мужчины. Мужчины для меня — экзотический секс. Горячий секс. Секс для безбашенных.
Мартин только молча улыбнулся и кивнул.
— Ничто не может сравниться с этим чувством: быть с кем-нибудь таким же крутым, как ты сам. Когда имеешь дело с женщиной, все слишком сентиментально, слишком надрывно и романтично, — закончил я.
— Так кого же ты любил в прошлом, по-настоящему любил, мужчин или женщин? — спросил он.
На минуту в комнате повисла напряженная тишина.
— А почему это так важно?
— О, ты прекрасно знаешь, почему это важно, — тихотихо ответил Мартин.
— Мужчину. И женщину. В разное время.
«Ну пожалуйста, не открывай эту дверь».
— Ты любил их одинаково?
— В разное время.
Не прошло и трех месяцев, как мы снова сидели и разговаривали в той же самой комнате, хотя я даже и представить себе не мог, что после всего случившегося там, наверху, я смогу сидеть здесь, полностью одетый, и слушать, как он говорит мне: «Эллиот, ты не должен мне больше платить. Вот что я пытаюсь тебе втолковать. Я могу договориться с тремя-четырьмя заинтересованными "хозяевами", и они покроют все расходы. Ты будешь приходить сюда, как обычно, но уже за их счет. Пока ты здесь, будешь принадлежать только им».