Энн Райс – Врата в рай (страница 5)

Джеймс М. Кейн. Колоссальная вещь, но я уже читал. Я потянулся за Шерлоком Холмсом. Роскошное факсимильное издание оригинальной публикации в «Стрэнд магазин» с рисунками, сделанными пером. Давненько я такого не видел. Как приятно снова встретиться со стариной Холмсом, перечитывать прочитанное и полузабытое! Так называемое старое доброе невинное развлечение. Через какое-то время я отложил Холмса в сторону и занялся изучением содержимого полок в надежде найти сэра Ричарда Бартона или книгу Стэнли о поисках экспедиции Ливингстона. Но безуспешно. А ведь у меня был свой Бартон. Я уложил книгу в чемодан и благополучно о ней забыл. Первое напоминание о том, что я заключенный. Может, проверить, заперта ли дверь? Какого хрена! Надо немного вздремнуть.

Да, играть по правилам бывает нелегко.

Я принял душ, затем хорошенько отмокнул в ванной, сделал пару отжиманий, снова перечитал Джеймса М. Кейна: «Почтальон всегда звонит дважды», «Двойную страховку» и «Серенаду», а потом посмотрел все фильмы на дисках.

Там был один фильм, который действительно затронул меня за живое. Диск был совсем новенький, еще в коричневом почтовом конверте, и я взял его последним. Такая небольшая вещица о нью-йоркских цыганах под названием «Анжело, любовь моя». Жаль, что не выпустили пару сиквелов о тех же цыганах и о том же малыше Анжело!

И все же странно, как мог оказаться такой фильм среди собрания классических «черных фильмов» с Богартом и такого глянцевого отстоя, как «Танец-вспышка». Я пошарил в мусорном ведре и достал упаковку от диска. Он был отправлен экспресс-почтой из видеомагазина в Далласе за пару дней до нашего отъезда. Странно. Как будто кто-то посмотрел этот фильм, и он так понравился, что этот кто-то, поддавшись душевному порыву, распорядился положить диск во все каюты яхты. Интересно, а кто-нибудь еще на борту посмотрел этот фильм?

Сквозь толстую переборку в каюту не проникало ни единого звука.

Я выспался на славу. По правде говоря, в основном я только и делал, что спал. Интересно, а может, они специально подсылали в нашу еду какое-нибудь лекарство. Хотя непохоже, так как, проснувшись, я чувствовал себя отлично. Иногда я просыпался посреди ночи с мыслью о том, что же я наделал. Меня везли в этот таинственный клуб, где я должен был пробыть два года, и, как бы я ни умолял, мне не позволят улизнуть.

И это еще не все. Самое главное — это то, что ждет меня там. Я вспомнил, что твердил Мартин Халифакс, мой хозяин, мой инструктор, мой тайный сексуальный наставник. А он не уставал повторять: два года — слишком длинный срок.

«Эллиот, отправляйся на шесть месяцев, даже на год. Ты не представляешь себе, что такое Клуб. Тебя не лишали свободы больше чем на пару недель. И то были небольшие поместья. Клуб же — масштабное заведение. И речь идет о двух годах».

Но я даже слушать его не желал. Я повторял снова и снова, что хочу затеряться, что устал от двухнедельных путешествий и экзотических уик-эндов. Я хочу утонуть там, залечь на дно так, чтобы потерять счет времени, забыть о том часе, когда мой срок истечет.

— Ну послушай же, Мартин! — говорил я. — Ты же отослал все бумаги. И они проверили меня, приняли меня. Если бы я был не готов, стали бы они меня принимать?

— Да, ты действительно готов, — грустно ответил он. — Ты все выдержишь. Все, через что тебе придется там пройти. Но разве это то, чего ты действительно хочешь?

— Мартин, я хочу, как говорится, броситься головой в омут. Именно это я и пытаюсь тебе втолковать.

Я практически усвоил все правила и установки. За услуги мне заплатят сто штук. И на два года я стану их собственностью, и они смогут делать со мной, что пожелают. Если нам платят так щедро, то сколько же они берут с «гостей», с тех, что будут нами пользоваться?

И вот теперь я на борту яхты и все пути назад отрезаны. Я слышал шум волн, но не видел моря и даже не мог почувствовать его соленый запах.

Однако, по правде говоря, я просто не мог дождаться, когда попаду туда. Я хотел быть там прямо сейчас. Я вставал посреди ночи и трогал дверь, чтобы проверить, заперт ли замок. И я уже не мог контролировать растущее во мне желание, которое взрывалось в сумбуре моих сладостных и одновременно болезненных снов.

Потом, конечно, меня мучило раскаяние, но ошибка была только в одном: кончать вот так, как юный католик, испачкав простыню во время ночной эрекции. И еще я того думал о Мартине, о том, как началась эта «тайная жизнь», как любил говорить Мартин и как говорил себе я.

Я слышал столько разговоров о некоем Доме, что, не выдержав, в конце концов вынудил кого-то мне все объяснить. И было так трудно заставить себя набрать этот номер и вместе с тем так легко в результате оказаться одним прекрасным летним вечером, в девять часов, у этого внушительного викторианского особняка. Я свернул на дорожку, обсаженную высоченными эвкалиптами, оставив за спиной уличный шум, и подошел к кованым железным воротам. («Подойди к двери подвального этажа».)

Забудь о дешевых шлюхах в черных корсетах и сапогах на шпильках («Ты плохой мальчик? Ты хочешь, чтобы тебя хорошенько выпороли?») или о бандюганах с детскими личиками и грубыми голосами. Это будет эксклюзивный садомазохистский тур, в котором ты получишь все по максимуму.

А сначала вполне обычный разговор в огромной комнате с темными панелями, крошечные лампочки не ярче свечей, освещающие картины и гобелены на стене. Восточные ширмы, темно-красные с золотом тканые шторы. Полированные двери с зеркалами вместо стекол и большое удобное кожаное вольтеровское кресло, мои ноги на пуфе и неясная фигура мужчины за письменным столом.

Мартин, мой будущий любовник, мой наставник, мой лечащий врач, мой проводник по своей святая святых. Высокий, темноволосый, с молодым голосом, но уже с сединой на висках — типичный пятидесятилетний университетский профессор у себя дома. И одет соответственно: коричневый джемпер с вырезом, воротник рубашки расстегнут. А еще блестящие пытливые глаза. Глаза, всегда распахнутые навстречу чудесам. На волосатой руке поблескивают старомодные золотые часы.

— Тебе не мешает запах трубочного табака?

— Наоборот, мне нравится.

«Балканское собрание», прекрасный сорт.

Я нервничал, сидя на стуле, и обшаривал глазами стены: старинные пейзажи, покрытые кракелюрами, крошечные эмалевые статуэтки на комоде красного дерева. Другой мир. Охапка темно-красных цветов в оловянной вазе рядом с мраморными часами.

Бархатный ковер сливового цвета, какой можно увидеть только на мраморных лестницах очень старых отелей. Звуки, доносящиеся откуда-то сверху. Скрип половиц приглушенная музыка.

— А теперь, Эллиот, я хочу, чтобы ты со мной поговорил, — сказал он властно, словно все, что происходило сейчас в комнате, не было отрепетировано заранее. — Хочу, чтобы ты расслабился и вспомнил о всех своих фантазиях, которые тебя одолевали. Тебе нет нужды быть красноречивым. Мы сами умеем быть красноречивыми. В этом нам нет равных.

Он откинулся в кресле в густом облаке табачного дыма: глаза устремлены в потолок, брови, слегка тронутые сединой, нахмурены.

— А если тебе трудно описать мне свои фантазии, то, пожалуйста, можешь изложить все письменно. Я могу оставить тебя наедине с бумагой и карандашом. К твоим услугам даже пишущая машинка.

— Но я думал, что вы воплощаете в жизнь определенные вещи, что именно окружение, если можно так сказать, мир…

— Так оно и есть, Эллиот. Можешь не волноваться. Все под контролем. Под полным контролем. Как только ты войдешь в эту дверь. У нас тысяча идей, тысяча проверенных способов, как надо делать. Но сначала нам необходимо побеседовать. Поговорить о тебе, о силе твоего воображения. С этого и следует начинать. Как насчет сигареты, Эллиот?

Я ужасно нервничал, так как понял, что отступать некуда, колесо судьбы уже завертелось. Я чувствовал, что, как только подойду к двери, тотчас же сдамся: «Да, я виноват. Накажите меня».

И, сам того не ожидая, от волнения выпалил:

— Я хочу войти в эту дверь прямо сейчас.

— Всему свое время, — ответил он с легкой улыбкой.

Его взгляд вдруг смягчился, а изучающие меня глаза даже стали больше, нежнее. В них была уверенность человека, который знает о тебе все. Такой человек просто не способен обидеть. Лицо семейного врача, университетского профессора, понимающего и уважающего твою одержимость предметом, образцового отца…

— Видите ли, я не совсем тот тип, который вам нужен, — смущенно произнес я.

Боже, он был таким привлекательным! Его отличала некая элегантность, какой не обладают молодые мужчины, даже самые красивые.

— Я никогда не был особо прилежным учеником, — начал я. — В семье меня считали трудным ребенком. Я не был слишком послушным. Я почти подходил под характеристику настоящего мачо. И не подумайте, что я хвастаюсь. — Тут я неловко выпрямился в кресле и продолжил: — Я понимаю, что нелепо рисковать жизнью на скорости сто пятьдесят миль в час на трассе Лагуна-Сека, спускаться на лыжах с самых коварных склонов, какие только можно найти, взлетать на чертовом сверхлегком самолете так высоко, как тебе позволяет чайная чашка топлива…

Мартин кивком показал, чтобы я продолжал.

— Во всем этом есть что-то притягательное. В общем, глупость какая-то. Два года я работал фотографом. Но это в каком-то смысле та же рутина. Только опаснее и опаснее. Я попадал во все более неприятные положения. Можно даже сказать, неприличные. Последний раз я так вляпался в Сальвадоре, когда проигнорировал комендантский час, словно какой-нибудь богатенький сынок на каникулах…