Энн Райс – Врата в рай (страница 49)
— Но работа репортера, репортажи…
— Да брось ты, — отмахнулся я. — Я ведь начинающий. Вон их еще сколько, репортеров этих.
— И какие же выводы ты для себя сделал?
— Что я деструктивная личность. Что я вроде как конченный человек, — ответил я и, отхлебнув из стакана, добавил: — Нет, что я чертов дурак. Вот какие выводы я сделал.
— А как насчет людей, которые там воюют? Я не имею в виду солдат или миссионерок. Я говорю о людях, искренне верящих в эту войну? Они что, тоже чертовы дураки? — очень вежливо, по настойчиво спросила она.
— Не знаю. На самом дело для моей истории это не имеет особого значения. Правда в том, что моя смерть ничего для них не меняла. Это было бы сугубо личным делом. Платой за спорт.
Она медленно кивнула, задумчиво поглядев куда-то мимо меня: на противоположный болотистый берег реки, на скользящие по небу облака.
— …Это было до того, как ты написал «Бейрут. Двадцать четыре часа»?
— Да. И я не стал писать «Двадцать четыре часа в Сальвадоре»,
Когда она снова повернулась ко мне, лицо ее было чрезвычайно серьезным, я еще никогда не видел ее такой: неуверенной и очень сосредоточенной.
— Но после всего, что тебе довелось повидать: реальные страдания, реальное насилие, — если все это для тебя, конечно, имело хоть какое-то значение, — как ты мог участвовать в представлениях в Доме Мартина? — спросила она и после некоторого колебания продолжила: — Как мог выдержать ритуалы Клуба? Как мог так разительно измениться?
— Ты что, серьезно? — удивился я и, глотнув виски, добавил: — И это
Мой вопрос откровенно ее смутил.
— Ты видел людей, которых мучили по-настоящему, — сказала она, аккуратно выбирая слова. — Людей, которые, как ты сам говорил, были реально ввергнуты в бездну насилия. Как после всего этого можно оправдать то, что делаем мы? Ведь это должно казаться тебе сплошным непотребством и плевком в сторону людей, которые действительно страдают и погибают. Взять хотя бы того сальвадорца…
— Похоже, я знаю, что ты хочешь сказать. Ты меня удивляешь! — Я снова глотнул виски, обдумывая, как бы лучше ответить. — Ты что, думаешь, люди на нашей планете, которые участвуют в реальных войнах, лучше нас?
— Не понимаю, о чем ты!
— Ты что, думаешь, люди, которые реально применяют насилие — в целях самообороны или как выход своей агрессии, — лучше нас, которые идут тем же путем, но чисто символически?
— Нет, но, боже мой, я просто хочу сказать, что есть те, для кого страдания неизбежны, те, кого закрутило в вихре войны.
— Да, знаю. Они уничтожены, сметены с лица земли. И это было так же неизбежно, как и тогда, когда они сражались мечами и копьями. Как и тогда, когда вместо мечей были дубины и камни. Так почему, если испокон веков существовало все это первобытное, уродливое и ужасное, ты считаешь то, что мы делаем в Клубе, отвратительным?
Она прекрасно меня поняла, но не собиралась сдаваться.
— Думаю, мы просто идем другим путем, — продолжил я. — Я был там, и смею тебя уверить, это всего-навсего другой путь. Нет ничего отвратительного в том, что двое людей в спальне пытаются найти выход своей сексуальной агрессии в садомазохистских играх. Отвратительны как раз те, кто реально насилует, реально убивает, реально сжигает целые деревни, взрывает автобусы с невинными людьми, реально и абсолютно безжалостно уничтожает все вокруг.
Я прямо-таки физически ощущал, как напряженно работает ее мысль. Темные волосы Лизы разметались по плечам, еще больше подчеркивая белизну платья, и я вспомнил свою давешнюю шутку насчет монастыря, так как теперь мне на ум пришло сравнение с монашеской накидкой.
— Ты прекрасно понимаешь разницу между реальным и виртуальным, — заявил я. — Ты знаешь, все, что мы делаем в Клубе, — просто игра. И потребность в таких играх заложена у нас в голове. Это комплекс химических и органических составляющих, не поддающихся компетентному анализу.
Она кивнула, но ничего не сказала.
— Ну, насколько мне известно, в этом кроются и причины всех войн. Если снять шелуху политического определения — «кто кому что сделал первым» — любого крупного или мелкого кризиса, в сухом остатке мы будем иметь все ту же тайну, все ту же острую потребность, все те же сложные взаимосвязи, что лежат в основе сексуальной агрессии. И это точно так же связано с сексуальным влечением — доминированием и/или подчинением, — как и ритуалы, которым мы следуем в Клубе. Насколько мне известно, в основе всего лежит сексуальная агрессия.
И снова она ничего не ответила, но я чувствовал, как напряженно она слушает.
— Нет, в Клубе нет ничего отвратительного, особенно на фоне того, что мне довелось увидеть. И кому, как не тебе, это не знать! — произнес я.
Лиза бросила взгляд на коричневую воду за бортом, а потом посмотрела мне прямо в глаза.
— Да, именно так я и считаю, — ответила она. — И все же странно, что человек, побывавший в Бейруте или Сальвадоре, разделяет мою точку зрения.
— Может, кому-то, кто пострадал от войн, кому-то, кто надолго увяз в них, и не нужны наши ритуалы. Но у них — другая жизнь, такая, что и в страшном сне не приснится. Хотя это вовсе не значит, что все, случившееся с ними, — вещи более высокого порядка. Если после всего они становятся святыми — что ж, замечательно! Но как часто ужасы войны делают людей святыми? Не думаю, что хоть кто-нибудь на нашей грешной земле хоть на секунду верит, что война облагораживает.
— А Клуб облагораживает?
— Не знаю. По крайней мере, он стоит потраченных денег.
Она сердито сверкнула глазами, но ничем не выдала своих чувств.
— Ты приехал туда, чтобы выплеснуть все это, но чисто символически, — произнесла она.
— Конечно. Исследовать, выплеснуть наружу, но так, чтобы самому остаться целым и невредимым или чтобы кто-то еще остался целым и невредимым. Ты знаешь. Должна знать. А иначе как бы ты могла создать этот райский уголок?
— Я уже говорила. Я верила в то, что делала. Но я ведь никогда не жила по-другому, — сказала она. — Моя жизнь — рукотворные каникулы. Но иногда мне кажется, что я готова пойти на все, лишь бы продемонстрировать явное неповиновение, бросить вызов общественному мнению.
— А прошлой ночью ты говорила совсем другое. Ты хоть сама-то помнишь? Нет ничего отвратительного в том, что делают наедине двое совершеннолетних. Что для тебя это всегда невинно. Ведь если мы выплеснем агрессию в стенах спальни, но так, чтобы реально никто не пострадал, чтобы никто не испугался и все было по обоюдному согласию, то тогда, может быть, именно мы и спасем в конце концов мир.
— Спасти мир! Зачем так высокопарно?! — воскликнула она.
— Ну, если не мир, то хотя бы наши собственные души. Сейчас нет никакого иного способа спасти мир, кроме создания площадок, где можно чисто символически дать выход нашим потребностям и инстинктам, которые были вполне реальны в далеком прошлом. Секс будет всегда, так же как и связанная с ним потребность в разрушении. Если бы на каждом углу был свой Клуб, если бы удалось создать безопасные места, где люди могли бы воплощать в жизнь свои фантазии, пусть даже примитивные и для кого-то отталкивающие, кто знает, каким стал бы наш мир? Может, тогда реальные жестокость и насилие показались бы вульгарными и отвратительными.
— Да, сначала идея была именно такой, — нахмурилась она.
Лиза выглядела такой потерянной и такой взволнованной, что мне захотелось ее поцеловать.
— И идея эта до сих пор живет, — продолжил я ее мысль. — Говорят, в основе садомазохизма лежат переживания и борьба за доминирование с целью подчинения, которую мы вели в раннем детстве и теперь хотим воспроизвести. Не думаю, что все так однозначно. Никогда так не думал. В садомазохистских фантазиях, когда я еще не мог воплотить их в жизнь, меня всегда притягивала одна вещь. Это атрибутика, которую в детстве никто из нас даже в глаза не видел. Знаешь, дыбы и плети, сбруи и цепи. Перчатки и корсеты. В детстве тебя когда-нибудь пугали дыбой? А наручниками? Лично меня ни разу даже пальцем не тронули. Нет, эти вещи пришли к нам не из детства, они — из нашего исторического прошлого. Из нашего генетического прошлого. Кровавая родословная насилия уходит в глубь веков. Еще в восемнадцатом столетии все эти соблазнительные и пугающие символы жестокости были вполне обычным делом.
Она кивнула, словно стараясь что-то припомнить, и машинально поправила платье.
— Знаешь, когда я впервые надела черный кожаный корсет…
— Да…
— Я как будто попала в то время, когда все женщины носили подобные вещи. Знаешь, каждый день…
— Конечно. Тогда так было принято. Вся атрибутика пришла к нам из прошлого. И можно ли сейчас считать, что она вошла в обиход? Да, в наших эротических фантазиях. В эротических романах. В борделях. Но, нанимаясь садомазо, мы имеем дело с чем-то более изменчивым, неуловимым, чем наши детские баталии. Мы выплескиваем наружу наши самые примитивные желания, чтобы через насилие обрести близость. Выплескиваем наружу наше глубоко запрятанное стремление причинять боль или страдать от причиненной тебе боли… Стремление обладать другими..
— Да, обладать…
— Если мы сможем перенести все эти дыбы, хлысты и сбрую только в сценарий садомазо и если мы сможем ограничить изнасилование во всех его формах рамками того же сценария, тогда, быть может, мы спасем мир.