Энн Райс – Врата в рай (страница 48)

Но была и обратная сторона медали. Я брался за все военные репортажи для «Тайм-Лайф». Работал фрилансером для двух калифорнийских газет. Книга о Бейруте отняла у меня девять месяцев жизни, причем ничего страшного в Бейруте со мной не случилось, но я смотрел в лицо смерти и в Никарагуа, и в Сальвадоре. В Сальвадоре я, можно сказать, был на волосок от смерти. И тот случай в Сальвадоре заставил меня притормозить и задуматься.

Но больше всего меня удивило то, что она была в курсе всего, происходившего в мире. Она, конечно, не знала подробностей, но имела, например, представление о религиозных противоречиях в Бейруте. Я хочу сказать, в отличие от большинства людей, она умела читать между строк ежедневных газет.

Было уже два часа дня, и нам следовало поторопиться, чтобы попасть на речной круиз. День выдался на редкость удачный: по небу быстро плыли редкие облака — такие я видел только в Луизиане — и ярко светило солнце. Кроме того, пароход был полупустым.

Мы стояли на верхней палубе, облокотившись о поручни, и смотрели на проплывающий мимо город, но постепенно пейзаж стал более индустриальным и довольно однообразным, а потому мы просто уселись на скамейку, подставив лицо легкому ветерку, и с удовольствием пропустили по стаканчику.

Стыдно признаться, но я обожаю подобные поездки на старом пароходе, какими бы скучными они на первый взгляд ни казались. Мне нравилось плыть по Миссисипи: ни одна река в мире, за исключением разве что Нила, не вызывает в моей душе такого глубокого чувства.

Она тоже была в Египте. Два года назад, во время рождественских каникул. Поняв, что не выдержит еще одно Рождество в кругу семьи, она две недели провела в Луксоре. А потому прекрасно поняла, что я имел в виду, сравнивая Миссисипи с Нилом, так как каждый раз, оказываясь на берегу реки, она думала: «Я на Ниле». Причем любая река, будь то Арно, Темза или Тибр, рождала у Лизы ощущение, будто она прикасается к истории.

— Ты должен мне рассказать о том случае в Сальвадоре, когда тебя чуть не убили. И что ты имел в виду, говоря: «Это заставило меня задуматься», — вдруг резко сменила тему Лиза.

На ее лице снова появилось уже знакомое мне напряженное и в то же время невинное выражение, совсем как тогда, прошлой ночью, когда мы делились самым сокровенным. Когда Лиза начинала о чем-то говорить, она резко менялась и совсем не вписывалась в мое представление о роковой женщине. Наверное, у меня весьма извращенное представление о женщинах. Я лишь хочу сказать, что Лиза, оставаясь привлекательной, утрачивала свою сексуальность. И я понял, что, наоборот, нахожу это чрезвычайно сексуальным.

— О таком обычно не пишут в газетах, — заметил я. — Ничего особенного не произошло. Действительно ничего.

Но правда состояла в том, что я не хотел описывать тот случай, восстанавливать в памяти минуты страшного напряжения, не хотел оживлять прошлое.

— Я был в Сальвадоре еще с одним репортером, и мы задержались после комендантского часа. Нас остановили и чуть было не убили. И мы знали, что чудом избежали смерти.

Я вдруг вспомнил это отвратительное чувство безнадежности, не оставлявшее меня даже через шесть недель после того, как я выбрался из Сальвадора, ощущение бессмысленности бытия и терзавшее меня отчаяние.

— Не понимаю, о чем только мы тогда думали. Вероятно, вообразили себе, что сидим в кафе на Телеграф-авеню в Беркли и говорим о марксизме, правительстве и вообще обо всем этом дерьме, о котором обычно толкуют либералы в Беркли. Я просто хочу сказать, что мы потеряли бдительность, поскольку никто не мог причинить нам зла в чужой стране, и вообще — это была не наша война. Ну вот, мы возвращались в отель, и в темноте нас вдруг остановили двое парней, точно не знаю даже, кто такие: национальная гвардия или головорезы из эскадронов смерти, — но точно знаю, что тот парень, сальвадорец, с которым мы проговорили всю ночь, испугался до мокрых штанов. Мы, конечно, предъявили наши удостоверения личности и все такое, но поняли, что никто не собирается нас отпускать. Я хочу сказать, что тот парнишка с винтовкой М-шестнадцать просто стоял и смотрел на нас. И, черт, было ясно как день, что он думает о том, чтобы нас пристрелить.

Нет, у меня не было ни малейшего желания вспоминать тот жуткий момент, вспоминать запах смерти, ощущение полной беспомощности, когда не знаешь, что делать: идти, говорить, стоять смирно — и когда даже изменение мимики может стать фатальным. А потом ярость, холодная ярость как следствие собственной беспомощности.

— Ну, словом, — продолжил я, достав очередную сигарету, — он сцепился со своим напарником, но, правда, продолжал держать нас на мушке. А потом что-то изменилось. Вроде как за ними приехал грузовик. Тогда они оба посмотрели на нас, а мы стояли столбом, точно замороженные. — Я зажег сигарету и горько улыбнулся. — Все это продолжалось не более двух секунд, и мы догадывались, о чем они думают: пристрелить нас или не стоит. Я до сих пор не знаю, почему они нас тогда не убили. Сальвадорца они забрали с собой. Затолкнули в грузовик, и мы не смогли им помешать. А ведь в тот вечер мы были в доме его матери. Допоздна говорили о политике. И мы ничего не сделали.

— Господи, — судорожно сглотнув, прошептала она. — Они что, убили его?

— Да, убили. Но мы узнали об этом уже в Калифорнии.

Лиза что-то тихо пробормотала. Может, молилась, а может, посылала проклятия.

— Вот такие дела, — произнес я. — И знаешь, мы ведь даже не стали спорить с ними.

Именно поэтому я и не хотел говорить об этом, нет, не хотел, совершенно не хотел.

— Но ты же не думаешь, что вы должны были начать с ними спорить… — сказала она.

— Не знаю, что мы должны были, а что нет, — покачал я головой. — Конечно, если бы у нас была М-шестнадцать, все могло обернуться по-другому. — Я затянулся, выпустив кольцо сизого дыма, сигарета показалась мне безвкусной. — И тогда мы, на хрен, тут же сделали ноги из Сальвадора.

— И после этого ты начал задумываться, — кивнула она.

— Ну, первую неделю или типа того я просто рассказывал всем нашу историю. Я снова и снова прокручивал ее в уме, размышляя над тем, а что, если бы тот парень пустил в ход свою М-шестнадцать и мы стали бы еще одной парочкой мертвых американских репортеров. Крошечная заметка в «Нью-Йорк таймс» — и все. У меня было ощущение, будто все это происходит снова и снова, словно какая-то долбаная пленка прокручивается в голове. Я не мог избавиться от наваждения.

— Понятно, — отозвалась она.

— И мне стало ясно одно: я слишком увлекся опасными вещами, ездил по всем горячим точкам, словно это была всего-навсего прогулка по Диснейленду, сам выбивал себе туда командировки и абсолютно не понимал, что делал. Я использовал этих людей. Использовал их войны. Использовал все, что происходило.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Солнышко, да мне ведь было наплевать на них. Пустая болтовня. Болтовня либерала из Беркли. А внутри был цирк с тремя аренами…

— Неужели тебе было наплевать на них… на тех людей? Я имею в виду «Бейрут. Двадцать четыре часа».

— О нет, конечно, не наплевать. Я волновался за них. Они рвали мне душу на части. Я хочу сказать, что не просто тупо снимал все происходящее, словно это ничего не значило для меня. Ужас ситуации в том и состоит, что фотографии все абстрагируют, снимают накал, остроту. Фотоаппарат не способен охватить общую картину. Для этого нужна видеокамера. Но если копнуть поглубже, мне, в сущности, было плевать. Я не собирался вмешиваться в ход событий. Я точно катался на американских горках. Осиливал крутой спуск. И, честно говоря, в глубине души был рад тому, что существуют войны. Только так я мог на собственной шкуре испытать, что такое насилие и страдания. И это правда!

Она долго смотрела на меня, потом медленно кивнула.

— Да, ты понимаешь, — сказал я. — Это все равно что стоять у грузовика в Лагуна-Сека и думать: если произойдет автокатастрофа, то я увижу все собственными глазами.

— Да, я понимаю, — отозвалась она.

— Но даже этого мне было мало, — продолжил я. — Я чуть было не ввязался в ту войну. И не потому что она меня особо волновала или я считал, что могу изменить наш мир. Нет, для меня все это было вроде официальной лицензии… лицензии делать запретные вещи.

— Целовать людей…

— Да, может быть, Именно это крутилось у меня в голове. Война как спорт. На самом деле не важно, что за причина, важно одно: те, по другую сторону, не должны быть хорошими парнями в нашем, либеральном понимании. Но даже и это, в конце концов, не имело значения. Воевать за Израиль, воевать в Сальвадоре. Какая, на хрен, разница! — пожал я плечами. — Нужен только повод, любой повод!

Она снова кивнула, словно обдумывая сказанное.

— Представь, что ты парень примерно моего возраста и кто-то тычет тебе прямо в лицо дулом М-шестнадцать, чтобы ты знал, что такое смерть и что пора уматывать домой. И я думаю, что, по правде говоря, ты достаточно упертый индивид, который может стать опасным.

Она молчала, пытаясь переварить сказанное.

— Ну, здесь надо хорошенько пораскинуть мозгами, — продолжал я. — Зачем я ищу реальную смерть, реальную войну, реальные страдания и голод. И переживаю жестокую реальность как виртуальную. Словно смотрю страшный фильм.