Энн Райс – Врата в рай (страница 3)
Как вы, конечно, понимаете, говоря «мальчик» или «девочка», я вовсе не имею в виду детей. По вполне понятным причинам Клуб и респектабельные аукционные дома не занимаются детьми. Для этого есть частные инструкторы. И когда к нам все же попадают подростки — обманным путем или по подложным документам, — мы сразу же отправляем их назад.
Под понятием «мальчик» и «девочка» я подразумеваю рабов, которые независимо от возраста выглядят очень молодо и ведут себя соответственно. Попадаются даже тридцатилетние рабы, которые подходят под это определение. И наоборот, иногда совсем молодые люди, не старше двадцати, даже находясь в рабстве, умудряются сохранять серьезное выражение униженного достоинства, что сразу же прибавляет им лет десять.
Во всяком случае, восемнадцатилетний хозяин приобрел тогда очень юных и мускулистых рабов и даже перебил цену Клуба на торгах за девочку. Она была из тех загорелых белокурых созданий, которые не уронят ни слезинки, как бы сильно их ни наказывали, что необычайно распаляет их хозяина. Мне ужасно хотелось ее купить, и я даже немного расстроилась, увидев, что девчушку уже связали и отослали. За всей этой процедурой внимательно наблюдал молодой хозяин, и я впервые увидела улыбку на его губах.
И все же я всегда беспокоюсь за тех рабов, которые поступают к индивидуальным владельцам. И дело даже не в том, что эти владельцы могут иметь недостаточно хорошую репутацию. Чтобы купить раба через аукционный дом или через известного частного инструктора, необходимо обладать безупречной репутацией, а еще вышколенной обслугой и надежным домом, соответствующим всем требованиям безопасности. Я просто хочу сказать, что очень страшно оказаться в компании одного-двух рабов в огромном поместье.
Я это хорошо знаю, так как сама оказалась в таком положении, когда мне было восемнадцать. И здесь уже неважно, насколько красив (красива) хозяин (или хозяйка), неважно, как часто устраивают званые вечера или проводят другие развлекательные мероприятия, неважно, насколько энергичны и хороши инструкторы, — нет, все равно ты нередко остаешься наедине со своими мыслями.
В первый момент Клуб пугает рабов. Можно сказать, повергает их в ужас. Но на самом деле Клуб — это гигантская колыбель. Это огромное сообщество, где ты никогда не будешь одинок и где всегда ярко горят огни. Тебе никогда не причинят боль, тебя никогда не обидят. В Клубе никогда не бывает несчастных случаев.
Но, как я уже говорила, я теперь не хожу на аукционы, причем довольно давно.
У меня слишком много других обязанностей: руководить изданием нашей скромной газеты и пополнять запасы сувениров и приобретать всевозможные новинки для нашего клубного магазина.
Белые кожаные трости для наказаний, ремни, сапоги, повязки для глаз, даже кофейные кружки с эмблемой Клуба — нам постоянно их не хватает. И все эти предметы потом не валяются ненужным хламом где-нибудь в спальне в Штатах. Нет, они пользуются огромным спросом в Сан-Франциско и Нью-Йорке, так же как и выпуски нашей газеты, причем продают их в четыре раза дороже первоначальной цены. Таким образом, мы получаем дополнительную известность и через распространение вещей. Еще одна причина продавать только первоклассный товар.
А еще я должна сопровождать гостей, впервые приезжающих в наш Клуб, и персонально представлять им обнаженных рабов. Но моя основная работа — обучение рабов теории и практике, а также их постоянное совершенствование.
Хороший раб — это не просто сексапильное существо, готовое удовлетворить в постели любое ваше желание. Хороший раб может вас выкупать, сделать вам массаж, поговорить с вами, если вы того пожелаете, поплавать с вами, потанцевать, смешать вам напитки, покормить вас с ложечки. Просто наберите нужный номер — и вам пришлют специально обученного раба, даже готового мастерски играть роль вашего хозяина или хозяйки, если вы того захотите.
Нет, мне уже некогда посещать аукционы.
И кроме того, так интересно ждать прибытия новой партии рабов и потом выбирать именно того, кого хочется тренировать.
На крупных аукционах мы всегда покупаем много рабов, не меньше тридцати зараз, и я еще ни разу не была разочарована. И вот уже в течение двух лет я имею приоритетное право выбора. Это значит, что я могу раньше всех остальных инструкторов выбрать именно того раба, с кем хочу заниматься лично.
Самолет, казалось, кружил над островом целый час. И я начинала все больше и больше волноваться. Это чем-то напоминало экзистенциалистскую пьесу. Вот мой мир — там внизу, а я никак не могу туда попасть. Может, я все это себе навыдумывала?! Но какого черта? Почему мы не приземляемся? Я больше не желала вспоминать о призрачном Мистере Суженом из Сан-Франциско или о десятке других чисто выбритых лиц, которых видела в Далласе или Нью-Йорке. (Интересно, он действительно собирался подойти к нашему столику в «Сен-Пьер» или это фантазии моей сестры?) Я не желала думать о «нормальной жизни» и о всех мелких раздражающих моментах во время отпуска.
Но пока мы продолжали болтаться в воздухе, я все еще находилась в плену невидимых сетей. Я никак не могла забыть шум большого города, бесконечные разговоры или часы, проведенные с сестрами в Калифорнии, и их бесконечные жалобы по поводу карьеры, любовников, дорогих психиатров, «групп повышения самосознания». Все эти выражения тепа «уровни осведомленности» и «свобода духа».
До сих пор помню неодобрительное выражение на лице моей матери, составляющей список приглашенных на завтрак для прихожан со словами: «Все, что людям нужно, так это исповедоваться», и здесь не надо быть психиатром, чтобы прочитать на этом усталом лице и в маленьких черных глазках всю гамму раздирающих ее чувств: истовость настоящей католички и какую-то непрошибаемую невинность.
Я еще никогда не была так близка к тому, чтобы рассказать им всю правду об этом «специальном спа», которое непременно упоминалось в колонке светских сплетен, об этом скандально известном Клубе, о котором они читали в «Эсквайре» и «Плейбое»: «Угадайте, кто все это создал? Угадайте, как мы повышаем уровень осведомленности у себя в Клубе?»
Господи, как грустно! Барьеры, которые невозможно преодолеть.
Когда ты говоришь людям правду о вещах, которых они не могут понять или принять, ты только делаешь им больно. Могу представить себе лицо моего отца! (А дальше — немая сцена.) И могу представить себе взволнованного Мистера Суженого, который в спешке расплачивается за кофе с круассанами в обеденном зале гостиницы на побережье! («Ну, думаю, будет лучше, если я отвезу тебя в Сан-Франциско прямо сейчас».) Нет, представить такое невозможно. Лучше и не пытаться.
Нет, лучше лгать, и лгать с умом, как учил Хемингуэй. Сказать правду было бы так же глупо, как начать вещать в переполненном лифте: «Послушайте, мы все смертны, мы все непременно умрем, нас закопают в землю, где мы и сгнием. Поэтому, когда мы выйдем из лифта…» И какого черта это нужно?!
Я почти дома, почти в порядке. Теперь мы пересекали остров, и солнце взорвалось, отразившись от поверхности полдюжины бассейнов, заиграло на стеклах мансардных окон главного здания. И все в этом зеленом раю там, внизу, находилось в движении: толпы на крикетной лужайке и обеденной террасе, крошечные фигурки, бегущие по тропе рядом со своими сидящими на лошади хозяевами. Наконец пилот объявил, что идет на посадку: деликатное напоминание о необходимости пристегнуть ремни. «Мы снижаемся, Лиза».
Я вдруг почувствовала, что атмосфера в маленьком салоне самолета стала чуть-чуть другой. Я закрыла глаза и попыталась на секунду мысленно увидеть примерно тридцать «отличных» рабов, настолько идеальных, что мне будет нелегко сделать свой выбор.
«Ну дайте же мне хоть одного необычного раба, — думала я, — кого-то по-настоящему интересного».
И вдруг я почувствовала, что вот-вот расплачусь. И что-то словно взорвалось у меня в голове. Маленький взрыв, как при замедленной съемке. А затем только обрывки мыслей и фантазий, совсем как отрывки снов на следующее утро. Но что это было? Этого я так и не узнала: уж слишком быстро все произошло.
Образ распластанного человеческого существа, препарированного, но не в прямом смысле этого слова. Существо, лежащее обнаженным для выполнения какого-то изощренного садомазохистского ритуала. И вот ты протягиваешь руку и трогаешь бьющееся человеческое сердце, что само по себе уже чудо, так как, по правде говоря, ты еще ни разу в жизни не видела бьющегося человеческого сердца, и, только дотронувшись до него, понимаешь, что это не миф.
Да, не самое лучшее психическое состояние. И не самая приятная мысль.
Я слышала, как бьется мое сердце. Я чувствую биение сотен и сотен других сердец. И не важно, насколько хороши рабы, не важно, насколько они изысканны: через пару часов все опять будет как было. Может, именно поэтому я так хочу вернуться сюда? Похоже, это именно то, чего мне хочется.
3.
Эллиот. Дорога туда
Мне велели взять с собой любую одежду, которая может понадобиться, когда придет время уезжать. Но откуда мне знать, что может понадобиться, когда придет время уезжать? Я подписал с Клубом контракт на два года и еще не думал о том, когда уеду оттуда. Я думал о том, когда же наконец приеду туда.