Энджи Томас – Я взлечу (страница 59)
В глубине души я знаю ответ.
– Чтобы…
– Чтобы я с ним разделалась, потому что я могу, – сквозь зубы говорит она. – Теперь не мешай мне делать мою работу, – и идет к машине.
– Тетя Пуф! – зову я. – Не надо…
– Бри, иди в дом, – и уезжает.
Теперь я точно знаю, зачем ей позвонила. Не затем, чтобы она разделалась с Королем. А чтобы была рядом.
Я доползаю до крыльца и отпираю дверь. Из кухни доносятся голоса Джей и Трея и какой-то ритм-н-блюз из девяностых. Скрип доски возвещает о моем приходе.
– Бри, это ты? – спрашивает мама.
Слава богу, она не выглядывает из кухни. На моем лице сейчас точно написано, что только что случилось, и я вряд ли смогу это скрыть.
– Д-да, – откашлявшись, отвечаю я.
– Хорошо. Ужин почти готов.
– Я… – Голос срывается. Я опять откашливаюсь. – У Малика поужинала.
– Небось фигни всякой наелись, знаю я вас. Оставлю тебе тарелку.
Я кое-как выдавливаю «Ладно», бегу к себе и закрываю дверь. Хочется забиться под одеяло, но до кровати, кажется, несколько километров. Я сползаю на пол в углу, подтягиваю колени к груди; она как будто вот-вот проломится.
Клянусь, тогда я желала ему смерти. А теперь способна думать только о том, что его жизнь может вот-вот оборваться единственным выстрелом – как оборвалась папина.
Если у него есть жена, она сломается, как Джей.
Если у него есть мама, она будет рыдать, как бабушка.
Если у него есть отец, тот будет говорить о нем грустным голосом, как дедушка.
Если у него есть сын, он никогда не простит отцу дурацкой смерти, как Трей.
Если у него есть маленькая дочь, она будет звать папу, и ей никто не ответит. Как мне когда-то.
Его похоронят и станут вспоминать таким, каким он не был. Идеальным мужем, сыном, отцом. Соседи наденут футболки с его лицом, в его память нарисуют граффити. Кто-нибудь набьет его имя на руке. Он навсегда останется безвременно загубленным героем, а не погубившим меня злодеем. Из-за моей тети.
В новостях покажут ее фото из полиции. Не снимки, где мы с ней сидим, улыбаясь, в ее «катласе». Не то, как она получила наконец аттестат – Джей думала, не дождется – и лыбится как сумасшедшая. Ее с неделю будут всюду обзывать хладнокровной убийцей, а потом кто-нибудь другой совершит еще какую-нибудь жестокость. И тогда о ней буду вспоминать только я.
Она станет чудовищем, защищая от чудовища меня. Или ее кто-нибудь убьет. Так или иначе, ее больше не будет рядом.
Как нет рядом папы.
Все накопившиеся слезы со всхлипами рвутся наружу. Я закрываю рот ладонью. Нельзя, чтобы Джей и Трей меня услышали. Просто нельзя. Но я рыдаю так горько, что едва могу дышать.
Зажимая рот ладонью, я судорожно пытаюсь вдохнуть. Слезы текут между пальцев.
Все-таки Джексоны плачут. Даже если виноваты в чьей-то смерти.
Nas называл сон кузеном смерти. И я вдруг понимаю, о чем он. Я не могу уснуть – думаю о смерти. И о пяти словах, которыми ее призвала: «Он целился мне в лицо».
Они лежали во мне тяжелым грузом, и, сказав их, я будто сняла с языка целую гору – но теперь мне кажется, что они никуда не делись. Я до сих пор их вижу – все семь слогов.
В этих пяти словах тетя Пуф услышала совсем другие: «Прошу тебя, прикончи его. Прошу тебя, сломай себе жизнь. Пусть все зовут тебя убийцей – я прошу тебя».
Мои пять слов всю ночь звенят в ушах. Я пишу тете еще два: «Ты как?»
Она не отвечает.
Наконец я все-таки засыпаю. Открываю глаза – у кровати сидит мама.
– Доброе утро, – тихо говорит она. – Все нормально?
Судя по освещению, уже рассвело.
– Ага. А что?
– Я к тебе несколько раз заглядывала, ты все ворочалась.
– А. – Я сажусь. Руки и ноги будто свинцовые. – А чего ты ко мне заглядывала?
– Я всегда смотрю, как вы с Треем спите. – Она гладит меня по щеке. – Бусечка, что случилось?
– Ничего.
Ей нельзя знать, что я заказала тете Пуф убить человека. И что у меня забрали цепочку. Ее сердце не выдержит.
Секреты все множатся.
– Ты не из-за той петиции расстроилась? – спрашивает Джей.
Точно, петиция. Забавно: на меня наставили ствол – и я совсем забыла, как меня все ненавидят за то, что я про эти самые стволы читаю.
– Ты знаешь про петицию?
– Угу. Джина и Шель прислали ссылку. Ты же знаешь, какие у тебя крестные. За тебя готовы взять стволы и пойти убивать, – фыркает она. – Чуть той женщине жопу не надрали. Но я попросила их не обращать внимания. И тебя прошу.
Теперь-то это легко. Но что, если Эмили права? Если мои слова правда опасны?
– Хорошо.
Джей целует меня в лоб.
– Вот и умница. Идем, – она похлопывает меня по ноге, – позавтракай перед школой.
Я проверяю телефон. Прошло одиннадцать часов – тетя Пуф не отвечает.
Мы идем на кухню. Трей еще спит. Сегодня он взял отгул, просто чуть-чуть отдохнуть.
Что-то… не то. Все странно неподвижно, и дома как будто тише обычного.
Джей лезет в шкафчик.
– Думаю, успеем до автобуса сделать тебе французский тост. Как моя мама готовила. У нее он назывался «потерянный хлеб».
Обожаю, когда Джей вспоминает рецепты своей мамы со времен жизни в Новом Орлеане. Никогда там не была, но, судя по еде, мне бы понравилось.
– Достану яйца.
Открываю холодильник – в лицо ударяет волна тепла и сырости. Еда таится под покровом тьмы.
– Слушай, похоже, холодильник сломался.
– Чего?! – спрашивает Джей, закрывает дверцу холодильника и открывает снова, как будто он от этого заработает. Не помогает. – Какого черта? – Тут она смотрит на плиту и кривится: – Вот блин.
На плите есть часы, и обычно на дисплее горят цифры. Сейчас – не горят. Джей щелкает выключателем – ничего. Бежит в коридор, включает свет там – ничего. У меня, в ванной, в гостиной – свет не загорается.
От беготни просыпается Трей и выходит в коридор, пытаясь продрать глаза.
– Что такое?